Коммунизм как Религия

Причины, которые делали коммунизм неотразимым в глазах значи­тельной части европейской интеллигенции, по Кестлеру, имели к СССР весьма косвенное отношение. Великая война и последовавшее массиро­ванное разорение европейского среднего класса невиданно обострили его застарелую болезнь: ненависть буржуазии к себе самой. Не случайно Вальтер Беньямин подает свое обращение к коммунизму как жест отчая­ния, последнюю попытку потерпевшего кораблекрушение человека подать сигнал бедствия. С одной стороны, Кестлер трактует советский миф как явление sui generis, практически независимое от советской действитель­ности («...как все подлинные мифы, он отвечает глубинному, бессозна­тельному устремлению, практически независимому от исторической дей­ствительности, которую он отражал; равным образом христианский миф никак не затронули открытия, проливающие свет на Христа и его учени­ков как исторических личностей» [46, 138]. С другой стороны, он призна­ет, что в первые годы после революции советский миф и русская реаль­ность друг друга все же отражали. «Это было героическое время, когда рождались легенды. За дымом тогда был настоящий огонь. И какой огонь!» [46, 139]. То есть в то время Россия не была простым полем для компен­сации травм европейских левых; там имел место эксперимент, ценный сам по себе, вызывавший восхищение своим размахом. По мере того как он выдыхался, компенсаторная роль советского опыта возрастала. Советс­кий миф («дым», в терминах Кестлера) разрастался и в итоге поглотил по­родившую его стихию, революцию (сам «огонь»). Теперь его жертвами становились прежде всего иностранцы («Те из нас, кто примкнул к комму­нистическому движению, знают, что советский миф воздействовал в пер­вую очередь не на русских, а на верующих за пределами России», — чи­таем в книге Кестлера «Йог и комиссар» [46, 141]). В фанатизме, с каким

прокоммунистические круги нападали на любую критику СССР, английс­кий писатель усматривает защитный механизм, самозащиту веры против любого сомнения.

Потребность в новой вере была связана и с растущей секуляризаци­ей традиционных религий, с эрозией их мессианских обещаний. Комму­низм удачно заполнил образовавшуюся пустоту потому, что, с одной сто­роны, радикально порвал с обанкротившимися религиями, а с другой — в полной мере воплотил в себе их былой мессианский потенциал. Россия между двумя войнами была, признает Кестлер, единственной страной, ради которой «стоило жить» [46, 146]. Даже биржевым маклерам в эпоху Великой депрессии стало казаться, что в социалистическом плановом хозяйстве было зерно истины.

Советская жизнь — и в этом ее уникальность — была устроена как ловушка для желания Другого. Обделенные в качестве индивидов, люди Страны Советов как части коллективного тела излучали невиданный эн­тузиазм. Это не могло не воздействовать на паломников. Без эффекта обольщения советский опыт в том виде, как мы его знаем, был бы невоз­можен. Гигантские пропагандистские шоу ставились не просто для внут­реннего пользования, а для обольщения внешнего наблюдателя, его втя­гивания в стихию ликования, в которой зарождается и укрепляется вера. Коммунизм начал с желания завоевать мир, но был вынужден ограничить себя более скромной задачей, завоеванием желания Другого. Если бы Сталину на пике Большого террора не удалось убедить многих людей За­пада в том, что СССР —- главный оплот демократии, кто знает, каким был бы исход Второй мировой войны.

Коммунизм в его советской, китайской, кубинской и других разновид­ностях всегда зависел от успешности овладения фантазиями внешнего наблюдателя, от умения спроецировать их на себя. Его в силу этого трудно свести к национальной специфике. «Русский эксперимент, — утверждает Кестлер, — не доказывает и не опровергает возможность построения со­циализма; он не может служить доказательством, так как был предпринят в максимально неблагоприятных лабораторных условиях» [46, 206]. Дан­ный аргумент повторяет тот, который в 1920 году приводил Рассел (с той лишь разницей, что, если верить ему, большевистские методы противо­речат целям эксперимента). На это можно возразить, что коммунистичес­кий эксперимент всегда осуществлялся в неблагоприятных условиях, что в этом — его природа. Не случайно ни Кестлер, ни Рассел не приводят ни одного примера коммунистического эксперимента, протекавшего в бла­гоприятных условиях и давшего качественно иные результаты.

Основная причина неудачи коммунистического опыта в СССР лежит, по Кестлеру, в духовной сфере, в непонимании того, что экономика — не самое главное, что и самая полная экспроприация не предохраняет от крайностей тирании. Из-за непризнания первичной потребности в духов­ной пище коммунисты вынуждены были прибегнуть к «старым наркоти­кам», насилию и обману [46, 216]. Советский комиссар ошибочно полагал, что, обобществив собственность, он решил все проблемы[16].

В своих выводах Артур Кестлер был не одинок.