Коммунизм как Религия

Мне не удалось найти у Есенина стихотворение, которое приводит Жид, но оно как нельзя лучше иллюстрирует его отношение к советскому опыту и подводит итог путешествию писателя на «избранную родину». К коммунизму он пришел не благодаря изучению Маркса или Ленина (хотя, конечно, читал и того, и другого), но из-за неприятия вопиющего социаль­ного неравенства. Он стыдился того, что принадлежал к привилегирован­ному меньшинству, у которого нет необходимости зарабатывать свой хлеб в поте лица, он приехал в СССР для того, чтобы увидеть мир социального равенства, мир, свободный от погони за прибылью. И что же? От «роди­ны прогрессивного человечества» его оттолкнуло как раз то, чем его там собирались прельстить. «Никогда я не путешествовал в таких роскошных условиях. Специальный вагон и лучшие автомобили, лучшие номера в лучших отелях, стол самый обильный и самый изысканный. А прием! А внимание! Предупредительность!.. Но это внимание, эта забота посто­янно напоминали о привилегиях, о различиях там, где я надеялся увидеть равенство» [9, 589]. И если Жид не поддался соблазну почестей и денег, воздействовавших на многих из его собратьев по перу, это можно не в последнюю очередь отнести за счет его христианского воспитания. «Убежденным сторонником, энтузиастом я ехал восхищаться новым миром, а меня хотят купить привилегиями, которые я так ненавидел в старом» [9, 590].

Резюмирую сказанное: Жид отверг коммунизм как религию. Бремя спасения человечества от неравенства, которое он на себя взвалил, ока­залось для него непосильным. По сравнению с этим провалом все ос­тальное, в том числе и многочисленные успехи советской власти, пока­залось писателю второстепенным, заслуживающим лишь поверхностно­го удивления.

Но в тексте Жида есть и пласт, отличный от христианского. Жак Дерри­да, обративший на него внимание, назвал его мифически-эсхатологичес- ким. Мифическая нота звучит в «Возвращении» с самого начала. Великая богиня Деметра, говорится в эпиграфе к «Возвращению», приняла облик няни, пришла ко двору царя Келеоса, чтобы заняться воспитанием его сына Демофоона: «...С притворной жестокостью, а на самом деле с безгранич­ной любовью, желая ребенка превратить в бога, она укладывала его обна­женным на ложе из раскаленных углей» [9, 520]. Становясь сверхчеловеком, «лучезарный младенец» символизирует будущее человечества, которое закаляется в огненной купели. И все было бы хорошо, если бы мать, цари­ца Метанейра, испугавшись за жизнь младенца, не сняла его с огненного ложа «и, чтобы спасти ребенка, погубила бога» [9, 520].

Аналогия понятна: подобный же великий эксперимент, закаливание нового человечества, шел в СССР после Октябрьской революции, но, ког­да начали появляться признаки того, что эксперимент удается, партия, или, если угодно, бюрократия, испугавшись его радикальности, вынула почти готового нового человека из огненной купели, и тот превратился в обычного человека. Жида, по мнению Деррида, изначально притягивало к СССР ощущение «беспрецедентное™ опыта» [8, 47], осуществляемого в этом уникальном месте, опыта, обращенного к будущему. Собственно, это абсолютное будущее, готовое осуществиться в настоящем, и не оп­равдывает ожиданий писателя. «Утопия, не-место, была вот-вот готова занять место на этой земле...» [8, 47], и только какая-то случайность, неверный поворот колеса не дали свершиться чуду, появлению на свет «лучезарного младенца». Об опыте «бытия-в-строительстве», в котором перманентно пребывает Советский Союз: по определению, нельзя знать заранее, к чему он приведет; то, что истинно для одного момента, может оказаться ложным для следующего.

Деррида проницательно замечает, что мифическим и эсхатологичес­ким является не только происходящее в СССР; таково прежде всего пись­мо самого Жида. В пространстве этого письма зарождается и умирает великая вера в «лучезарного младенца». То, что интенсивно переживает­ся как провал коммунистического эксперимента, неотделимо от коллап­са письма, желающего нас об этом известить. «Почему так настаивают на “бытии-в-строительстве”? Не для того ли, чтобы лучше очертить “родовые муки” самих этих “путешествий”, этих “возвращений”, равно как и текстов, которые их упорядочивают? Несомненно» [8, 50].

В перевернутом виде эта логика продолжается в повествованиях об СССР периода перестройки. Теперь уже туда едут не для того, чтобы оце­нить ход невиданного эксперимента, а для того, чтобы решить, соответ­ствует ли происходящее модели западных парламентских демократий. Другими словами, хотя СССР из оригинала превратился в копию, а Запад из копии в оригинал, логика мифа, эсхатологического ожидания сохрани­лась неизменной. Но как СССР, саркастически замечает Деррида, не об­ладал экспортной моделью коммунизма, так и Запад не обладает экспор­тной моделью демократии. И то и другое принципиально не поддается завершению, существует лишь в обращенности к будущему. В истории несбывшееся обещание является не исключением, а нормой.