Коммунизм как Религия

По поводу Радека у Фейхтвангера была беседа со Сталиным: «Потом он [Сталин] заговорил о Радеке — писателе, наиболее популярной лично­сти среди участников второго троцкистского процесса; говорил он с го­речью и взволнованно; рассказывал о своем дружеском отношении к это­му человеку. “Вы, евреи, — обратился он ко мне, — создали бессмертную легенду, легенду об Иуде”. Как странно мне было слышать от обычно спокойного, логически мыслящего человека эти простые патетические сло­ва. Он рассказал о длинном письме, которое написал ему Радек и в кото­ром тот заверял в своей невиновности, приводя множество лживых дово­дов; однако на другой день, под давлением свидетельских показаний и улик, Радек сознался» [24, 69—70][19].

На самом деле Радек начал давать показания после личной встречи со Сталиным, состоявшейся, кстати, при посредничестве Фейхтвангера; на ней диктатор обещал сохранить ему жизнь, а также не преследовать его жену и 17-летнюю дочь (последнее обещание было нарушено). После это­го Радек написал сценарий всего процесса, который был одобрен снача­ла следователями НКВД, а потом самим Хозяином, т. е. Сталиным; более того, под него были задним числом подогнаны показания других участни­ков процесса. Так что если Радек и повел себя как Иуда, то не по отноше­нию к Сталину (кто мог его в этом смысле превзойти!), а по отношению к другим обвиняемым. Опытный пропагандист, он втянул других в паутину своих «признаний», поэтому процесс вылился в тихую беседу за чашкой чая (вовсе, между прочим, не похожую на бурные партийные дискуссии ленинского времени).

Сказать, что Сталин солгал Фейхтвангеру, -- значит ничего не сказать. Он создал климат, в котором систематическая ложь давно стала высшей истиной, предметом гордости, символом принадлежности к клану избран­ных. Она не переживалась как обычная ложь, являясь своего рода рели­гиозным обязательством, данным перед лицом тварного, не затронутого большевистским искуплением мира. Именно потому, что в Сталине созна­ние этого обязательства было доведено до совершенства, он судил, а Зиновьев, Радек, Бухарин сидели на скамье подсудимых, он был ленин­цем, а они — «троцкистами».

Фейхтвангер был в тот момент, в начале 1937 года, Сталину очень ну­жен, но ни евреев, ни буржуа он не любил.

Немецкий писатель не понял, почему Радек, выходя из зала суда пос­ле вынесения приговора, сохранившего ему жизнь, «обернулся, привет­ственно поднял руку, почти незаметно пожал плечами, кивнул остальным приговоренным к смерти, своим друзьям, и улыбнулся. Да, он улыбнулся» [24, 80]. Что означала улыбка Радека? Хотел ли он ею сказать: вот види те, мой договор с Хозяином сработал, мне, в отличие от вас, сохранили жизнь? Или он намекал на то, что случай был на его стороне, а им, увы, не повезло? Или иностранец (а возможно, и любой не посвященный в партийные тайны человек) в принципе не способен расшифровать ее смысл?

И почему Радек и другие не защищались, а только усугубляли свое положение дополнительными признаниями? Почему, если обвиняемые действительно троцкисты, они не использовали суд, чтобы громко и внят­но об этом заявить?

«Раскрыть до конца западному человеку их вину и искупление сможет только великий советский писатель» (курсив мой. — М. Р.) [24, 82]. Поче­му, спрашивается, писатель, а не юрист? Ведь речь идет об уголовном процессе, в котором писатель (вспомним платоновского «Иона») понимает все же куда меньше юриста.

Но судя по тому, как сам Фейхтвангер за не родившегося пока «ве­ликого писателя» разъясняет мотивы признаний обвиняемых, нетрудно догадаться, что он не оговорился: такой процесс действительно лучше понял бы писатель (психолог, психоаналитик), чем юрист. Это был, по выражению немецкого писателя, по сути, не уголовный, а «партийный суд»; в таком суде и ведут себя совершенно по-другому. Не случайно в какой-то момент Радек, забывшись, назвал судью «товарищем», а тот по­правил его: «Говорите гражданин судья». Это был спор товарищей; судьи, прокурор, обвиняемые были действительно «связаны узами общей цели» [24, 83]. Обвиняемые просто сбились с пути; они совершили преступле­ния невольно, по неосмотрительности, но общее дело, построение соци­ализма, было дорого им так же, как и их обвинителям. Развитие событий в СССР убедило их в банкротстве троцкизма; они утратили веру в своего вождя, поэтому их признания и «прозвучали как вынужденный гимн режи­му Сталина» [24, 84].

Файхтвангер прибегает к религиозной метафоре: «Обвиняемые уподо­бились тому языческому пророку из Библии, который, выступив с наме­рением проклясть, стал, против своей воли, благословлять» [24, 84].

Так были они все-таки язычниками или случайно заблудшими овцами большевистского стада? Товарищами по партии или врагами, вознаме­рившимися проклясть сталинский режим, но благословившими его про­тив своей воли, под давлением очевидности?