Конфуций. Первый учитель Поднебесной

Ровно за неделю до смерти Конфуций поднялся рано утром, опираясь на посох, проковылял за ворота и запел: «Гора Тай обвалится, мост упадет, мудрец зачахнет». Кончив песню, он вошел в комнату и сел лицом к двери. Цзы Гун, который после смерти Янь Хуэя был самым талантливым из оставшихся учеников, услышал о том, что произошло, и, поняв, что болезнь Конфуция усилилась, бросился к нему в комнату. Конфуций встретил его словами: «Почему ты так долго не шел? Во времена Ся гроб ставили на восточной лестнице в зале; во времена Инь его помещали между двумя колоннами в центре зала, а при Чжоу – у западной лестницы. Я же происхожу от иньцев, и вот вчера мне приснилось, что я сижу между двух колонн, а передо мной стоит еда, которую приносят в жертву умершим. Увы! Не появляется мудрый правитель. Кто в целом свете возьмет меня к себе в наставники? Моя жизнь недолго продлится». Он слег и, проболев неделю, умер. Эту традицию Чжэн Сюань, ханьский комментатор, объясняет тем, что мудрец вполне осознавал себя носителем небесного предопределения, но, скорбя над тем, что ему не довелось послужить просвещенному князю, и полностью перестав надеяться на современный ему мир, он улегся на одре болезни и умер. Но разве такие поступки в самом деле достойны мудреца своего времени и мог ли действительно так себя вести и думать владеющий собой человек, постигший веление Неба? Это первое, что поражает читателя канонического фрагмента. У Чэн, ученый, живший при династии Юань, доказывал, что блуждание опирающегося на свой посох Конфуция у дома, его печаль в связи с приближением смерти, проявившаяся в создании песни, в которой он называл себя мудрецом, ни в коей мере не приличествовали философу, бесстрастно довольствовавшемуся своей судьбой, для которого ничего не значили узы жизни и смерти. Многие ученые критиковали это нелепое предание с тех же позиций.

Тем не менее, аргументация, эксплуатирующая субъективный гипотетический образ мудреца, поднявшегося выше уз жизни и смерти, не имеет под собой серьезной доказательной основы. Совсем напротив, Конфуций был не вышедшим за пределы дольнего бытия мудрецом, а, насколько это от него зависело, мудрецом мира людей. Он был далек от возвышения над узами жизни и смерти, до конца упорствовал в том, что считал своим предназначением, и так и не избавился от страха смерти. Так что критика, о которой мы только что упомянули, вполне может быть опровергнута на одном этом основании, и опровержение приблизит нас к действительному пониманию того, как умер Учитель.

Так, стоящий на этой позиции Цуй Шу отмечает одну особенность фрагмента «Тань гун». Мы знаем о присущей Конфуцию скромности, отраженной в тексте «Изречений», где нет ни одного контекста, свидетельствующего о том, что он считал себя мудрецом или обсуждал превратности судьбы: он лишь разъяснял, как следует поступать по справедливости. Учитывая это, вряд ли можно считать метафорическое уподобление себя горе Тай, мосту и мудрецу, а также предсказание смерти из-за пророческого сна хорошими примерами обычной беседы Конфуция. Стоило бы рассмотреть такие утверждения немного глубже. Во всяком случае, никто не станет отрицать, что песня, на которой строится весь сюжет истории, не была собственным сочинением Конфуция. Вероятно, поэтому следует согласиться с тем, что предание о предсказании Конфуцием своей смерти, сложившееся вокруг не принадлежащей ему песни, возникло постепенно в среде его непосредственных учеников или же было создано позднейшими конфуцианцами. Хотя эта история, возможно, лишь одна из целого ряда схожих, все же должна была существовать какая-то причина появления подобных рассказов среди последователей. В настоящий момент я намерен перейти к обсуждению проблемы исторической основы такого предания.

Особенность этой истории – глубоко запечатлевшаяся в ней безысходность и отсутствие надежды на современный мир. Вероятно, в конечном счете причиной такого разочарования могла стать сильнейшая досада на людей и общество. Тем не менее, это чувство разительно отличается от позиции, лежащей за словами о смирении перед судьбой, которые он произнес, оглядываясь на свой жизненный путь: «В пятнадцать лет я устремил свою волю к учению; в тридцать лет я установился, в сорок у меня не осталось сомнений, в пятьдесят я познал веление Неба, в шестьдесят мой слух сделался покорным, а в семьдесят я смог следовать стремлениям, не преступая рамок правильного поведения».

Тем не менее, когда Конфуций был уже стар, в нем, по-видимому, действительно возникло затаенное чувство, бывшее сродни разочарованию. Несмотря на то что он был окружен столькими преданными учениками, Конфуций в своей академической деятельности определенно должен был ощущать смутное одиночество. Это яснее всего проявляется в воспоминаниях Конфуция о любимом ученике Янь Хуэе, внезапно умершем еще молодым. Неожиданная смерть Боюя и Хуэя (Боюй был старшим сыном Конфуция) повергла Конфуция в глубокое уныние; можно даже предположить, что это ускорило его смерть.