Конфуций. Первый учитель Поднебесной

Нет четкой датировки смерти Боюя и Янь Хуэя, хотя, кажется, обе они случились вскоре после возвращения Конфуция из долгих странствий за пределами Лу, то есть за несколько лет до смерти самого Конфуция. Когда луский князь Ай-гун спросил его, какой из его учеников более всех любил учиться, Конфуций отвечал: «Янь Хуэй; он любил учиться. Он никогда не срывал на других гнев и не повторял ошибок. К несчастью, он умер молодым, и теперь его нет. Я не знаю никого, кто любил бы учиться так же, как он». В этом ответе проявилось почтение, которое питал Конфуций к этому своему самому знающему ученику.

Уверенность Конфуция в Янь Хуэе слишком известна, чтобы распространяться о ней здесь. Единственным учеником, который мог сравниться с ним по таланту и учености, был Цзы Гун; и, когда Конфуций спросил его, кто из двух лучше, он или Янь Хуэй, Цзы Гун отвечал: «Как я могу сравниться с Хуэем? Когда Хуэй слышит об одном, он догадывается о десяти; когда я, Цы, слышу об одном, то догадываюсь о двух». При всем своем таланте Цзы Гун все же был несколькими ступенями ниже Янь Хуэя. Конфуций, услышав этот ответ, сделал значительную ремарку: «Так. Ты ему не равен. Ни ты, ни я не равны ему». Здесь Конфуций даже себя ставит ниже Янь Хуэя. И он всегда настаивал на том, что Янь Хуэй, и только он, до конца понимал его взгляды и вполне схватывал суть его наставлений.

Однажды – наверное, это случилось после смерти Янь Хуэя, – Конфуций, сетуя, вздохнул: «Никто не знает меня». Цзы Гун, бывший подле него, спросил: «Что вы имеете в виду, когда говорите, что вас никто не знает?» Ему, возможно, показалось, что напрасно Конфуций жалуется, будто его никто не знает, ведь он сам, Цзы Гун, понимает наставника. Кроме того, в этих словах могла проявиться некоторая тайная ревность из-за того, что Учитель вновь тоскует по Янь Хуэю. Возможно, Конфуций действительно вспоминал о Янь Хуэе. Во всяком случае, в этот момент он намеренно сменил акцент в беседе и продолжал: «Я не негодую на Небо; я никого не виню; изучая то, что внизу, постигаю то, что вверху. Так это Небо знает меня?»

Никто не знал его и не признавал его способностей, но он не обижался за это на Небо и не хотел винить никого из людей. Ведь если человек просто вкладывает душу в учение, он естественно постигнет Небо. Итак, в конечном счете знало его Небо.

Здесь Конфуций уподобляет себя Небу, что имеет глубокий смысл. Для более полного его понимания мы должны обратиться к утверждению Цзы Гуна, ни дата, ни контекст которого не ясны. Цзы Гун заявил: «О сочинениях Учителя можно услышать, но нельзя услышать его слов о природе человека и Пути Неба». Упоминание о сочинениях Конфуция, согласно комментаторам, расшифровывается как намек на классические тексты «Стихов» и «Писаний», которые он велел читать своим ученикам, и на правила ритуала и музыки, которых он заставлял их придерживаться в действиях. Конфуций обучал учеников при помощи этих текстов, полагая, что помимо канонов не существовало средства для объяснения им природы человека или законов Неба, правивших миром.

В основном утверждение Цзы Гуна истинно. Конфуций никогда не думал непосредственно в терминах природы человека или законов Неба. Я условно толкую путь Неба как «законы Неба»; древние китайцы, как бы то ни было, не верили в единого высшего небесного духа, обладающего божественной природой и контролирующего всю жизнь и материю в мире. Согласно взглядам комментаторов династий Хань и Цин, представления о пути Неба состояли из веры в магию астрологических поверий, связанной с движением Солнца и Луны и других небесных тел, и в определяющуюся им добрую и дурную судьбу в природном и человеческом мире. Небо в Древнем Китае не считали высшим божеством, наделенным человеческой индивидуальностью и волей; его представляли скорее природным духом, воплощенным в движениях небесных тел. Прояснение закономерностей связи между этими движениями и людскими делами и способы предсказания циклической смены доброй и дурной судьбы по таким предзнаменованиям в совокупности представляли собой особое магическое искусство мастеров гадания Древнего Китая. А их ремесло, не испытывая к нему ни малейшего сочувствия, Конфуций ни в коей мере не поддерживал.

Конфуций, который никогда не говорил и не учил о «чудесах, силе, смуте и духах», категорически отвергал все астрологические верования и поверья, основанные на шаманском колдовстве. Его позиция по отношению к подобным вещам определялась духом рационализма той эпохи. Во фрагменте, процитированном мною выше, Конфуций говорил, что знание – это «стремление к выполнению своего долга перед народом, почтение к душам умерших и к духам, от которых, тем не менее, следует держаться подальше». Он, таким образом, важнейшей предпосылкой приобретения знания считал неприятие всего, что было как-то связано с распространенными в тот век суевериями.