Константиновский равелин

— Нет, — с сомнением покачал головой Евсеев, -там сейчас не до нас! По радио еще могли бы... Одним словом, вникни в душу каждого! Нс должно остаться ни одного человека, который думал бы иначе, чем мы с тобой!

— Есть! — одобрительно согласился Калинин, и в тот же миг у стен равелина грохнул снаряд. Оба бросились к амбразуре: совсем недалеко стояли, лоснясь на солнце металлом пушек, танки и били прямой наводкой по равелину. Как им удалось подойти без шума, ни Евсеев, ни Калинин не могли пока понять. За первым снарядом рванул второй, затем — третий, четвертый, и вот уже грал металла забарабанил в стены. Евсеев с Калиннчем отпрянули от амбразуры, стали, распластавшись, у стены.

— I ly, началось! — невесело усмехнулся Калннич, машинально смотря на часы.

— Правильно! — оживился Евсеев. — Заметь время. Они пунктуальны, вероятно, будут начинать и кончать всегда в один и тот же срок, а нам это пригодится — будем знать в дальнейшем, как лучше действовать.

II то, что Евсеев сказал «в дальнейшем», заставило Калинина посмотреть на него с восхищением. Да, Евсеев действительно не собирался ни уходить, ни сдавать равелин. а это было главным. Главным потому, что если о сердце у командира жила твердая воля, она нс могла не передаться н бойцам. А бойцы уже привыкли к ежесекундному грохоту, к стонам, к гибели — мозг больше не воспринимал впечатлений. Ничто теперь не могло оторвать их от этих камней. Ничто, кроме смерти. Да и сама смерть приобретала какой-то другой, необъяснимый смысл. Ее просто не замечали. Некогда н незачем было горевать над убитыми. Каждый стрелял, пока мог видеть, чувствовать, ощущать, и до того, что будет через секунду, никому не стало дела. Это н значило «стоять насмерть», стоять, отрешившись от всех других человеческих желаний, не оглядываясь назад...

В секторе лейтенанта Остроглазова, как и в других секторах, артобстрел пережидали лежа на полу. По-прежнему вязли снаряды в толстенных стенах, по все чаше удавалось им проникнуть сквозь амбразуры внутрь, да и сами амбразуры крошились по краям, становились все шире, открывали изорванные куски сверкающего южного неба.

Бойцы лежали молча, только Шамякя нс выдержал и злобно проговорил:

— И скажи ты, какая стерва этот Гитлер! Ведь сколько людской кровушки попил, мяса человеческого поел! Ну. добраться бы до него! — скрипнул он в гневе

зубами.

— Кстати. Гитлер — вегетарианец)—с сарказмом отозвался Остроглазое.

— Во-во! И вегетаранец, и вообще последняя тварь!— горячо подхватил Шамяка.

— А вы знаете, что такое вегетарианец?—с сомнением спросил Остроглазое.

— А что, товарищ лейтенант? Я так думаю, что это — самая что ни на есть распоследняя гадина!

— Вегетарианец— это человек, который не ест

мяса! —* заранее предвкушая эффект, ответил Остроглазой.

— Да иу-у-у? — искрение изумился Шамяка, и лицо его вытянулось в недоверии. Остальные, не менее изумленные, чем Шамяка, с остервенением загомонили:

— Рисовыми котлетками питается, сволочь!

— Манной кашкой!

— Дать бы ему по соплям, чтобы собственной крови попробовал.

— Погоди! Придет время — еще накормим!

Очередной снаряд, проникнув внутрь, гулко ахнул,

осыпая осколками и пылью. Все притихли, вновь припали к полу. У многих губы были в песке и земле. Гусев, переусердствовав, выплевывал грязную слюну.

Артобстрел еще не кончился, а в небе вновь заревели моторы. Наблюдатели доложили, что около десятка «юн-керсов» идет к равелину. Остроглазой сорвал трубку, торопливо прокричал:

— Товарищ капитан третьего ранга! Самолеты! Как быть?

— Вниз! Все вниз! Быстрее! — уже передавал по секторам Евсеев.

Нужно было торопиться: слишком много жертв принес утренний налет, а ведь тогда люди были внизу, в подвалах.

— Вниз! Вниз! — разносилась в каждый уголок команда, и бойцы не заставляли себя ждать — шариками скатывались по выщербленным каменным лестницам в пахнущие сыростью и плесенью подвалы.

Вскоре все сбились внизу. Ежились, смотря на потолок. — ожидание первых разрывов всегда неприятно действует на нервы. Но самолеты почему-то не бомбили. Ныли в самом зените моторы, вибрировал воздух, но ни одна бомба еще не упала на землю. Так прошло несколько минут. Самолеты продолжали кружить над равелином, нервируя людей, вызывая недоумение. И вдруг — резкий звенящий крик, оттуда, снаружи, страшнее, чем разрыв бомбы:

— Немцы у ворот!

Какую-то долю секунды длилось смятение, и затем, не ожидая команды, все хлынули наверх. Бежали, скользя на сырых ступенях, карабкаясь на четвереньках, отстегивая на ходу гранаты, и, выскочив во двор, сразу же улав-

ливалн сухой быстрый треск немецких автоматов. Пули градом стучали в ворота, и те, которым удавалось пробить железный лист, певуче, на излете, прорезали двор равелина. А над всем этим продолжали кружить пикировщики, терзай слух воем.

Евсеев с пистолетом в руке, красный, озлобленный, энергично жестикулируя, кричал, перекрывая грохот боя:

— Остроглазой! Своих на крышу! Дай оттуда гранатами!