Константиновский равелин

— Юрезанский! С тремя пулеметами — на северное крыло! Режь фланговым! Да к крыше, к крыше жмитесь! Понапрасну нс гибнуть!

Рядом с ним оказался Калинин. Евсеев тронул его за плечо, злобно проговорил:

- Видал, как надули, сволочи?! Хитрость на хитрость! Му, ничего! Еще посоревнуемся!

Весь возбужденный грохотом близкого боя и желанием немедленно действовать, он хлопнул Калинина по плечу и легким пружинистым шагом взбежал на крышу, туда, где подползали к краю с гранатами в руках бонны Остро-глазова. Переложив пистолет в другую руку и вытерев о штаны потную ладонь, он вновь крепко сжал вороненый ТТ и стал вместе со всеми ползти к краю. Он знал, что этого не следовало бы делать, но огромное желание самому бить врага властно толкало его вперед. Нескольких бойцов, уже достигших края крыши п неосторожно высунувшихся, в момент скосили пули немецких автоматчиков.

— Стой! — прокричал Евсеев. — Дальше не лезьте! Бросать гранаты отсюда!

Десятки черных комочков взлетели над головами и разом упали вниз. И тотчас же ахнул плотный, уверенный взрыв, заглушая вопли и стоны вновь обманувшихся немцев.

11 сразу — ликующий крик, тут, на крыше равелина, и чей-то резкий, из глубины души голос:

— Что-о, ra-a-a-ды-ы! Бе-ей их! Давн-и-и-и!

После второго гранатного залпа многие подползли к самому краю крыши и с ожесточением строчили из автоматов вслед откатывающемуся враг}'. Лежал на краю, с пистолетом в руке, и Евсеев. Уже двух немцев уложил он меткими выстрелами и целился в третьего, как вдруг, точно ветром, сдуло с его головы фуражку. Он инстинк-

тнвко схватился за голову и почувствовал что-то липкое на пальцах. Быстро поднеся руку к глазам, он увидел, что палыш и ладонь окрашены кровью. Недоумевая (он не чувствовал боли), Евсеев еше раз попробовал голову: сомнения не было — из нес сочилась кровь, быстрые струнки набегали на глаза и губы. Лежащий невдалеке Зпмский испуганно расширил глаза, взволнованно про-, кричал:

— Вы ранены, товарищ капитан третьего ранга!

Да. Он теперь и сам понял, что ранен и рапа, очевн-| дао, пустяковая, но вот придется идти в лазарет. Досадуя на самого себя, Евсеев приказал Остроглазову:

— Как только отгонишь их окончательно— всем сразу же вниз! Этого случая они не упустят! — Он кивнул на кружащие самолеты. — Смотри не прозевай! Я пойду перевяжусь.

Остроглазое не успел ответить. Смахивая с липа ладонью кровь, Евсеев сбежал вниз, широким шагом пересек двор, нырнул под арку и почти побежал по прохладному коридору. Он давно не бывал в лазарете и, пожалуй бы, не сразу нашел его, если бы не приглушенные стоны раненых, доносящиеся оттуда. Когда он распахнул дверь, в нос ударил нелюбимый с детства резкий запах лекарств. Повернувшаяся на шум Лариса на секунду смешалась, увидев окровавленного Евсеева, затем суетливо бросилась к нему:

— Вы ранены?! Садитесь скорее! — (она подвинула стул) — Опустите руку, я посмотрю.

И пока она смотрела рану, аккуратно и нежно промокая тампоном кровь, Евсеев смущенно бормотал:

— Да... вот так... Некстати получилось... Захотелось самому... Ну, что там? Пустяковина?

— Да, кость цела! — обрадованно сообщила Лариса. По кожу здорово содрало! Сейчас я вас перебинтую, а потом придется немного полежать!

— Нет, Ланская! — жестко отрезал Евсеев. — Это невозможно! Перевяжите потуже, а там уж как-нибудь!

— Хорошо! — понимающе согласилась Лариса. — Я постараюсь. Но если станет хуже, вы обязательно приходите!

Тонкие н быстрые пальцы Ларисы умело делали свое дело, н наложенная повязка казалась хорошо пригнанной, удобной шапкой. Правда, рана слегка щемила и в висках

стояла тупая боль, но ничто теперь не мешало дышать и смотреть, и можно было снова вернуться на командный

пункт.

Евсеев встал, крепко пожал Ларисе руку и только теперь осмотрелся. Переполнив лазарет, на кроватях, носилках и просто на полу лежали раненые: одни молча, будто покорившись судьбе, другие — мечась и стеная, третьи — выкрикивая r бреду бессвязные фразы. Многие просили-пить, но и здесь выдача воды была строго ограничена, н Лариса, сама от этого страдая, умоляла их еще немного потерпеть.

11од. спирт, бинты — все было на исходе. В работу пошли простыни, которые рвали на ленты и накладывали на плохо обработанные раны.

Маленький, неприспособленный лазарет задыхался от перенапряжения, по продолжал делать свое трудное дело.

Евсеев, закусив от досады губу, медленно прошелся по рядам, всматриваясь в лица бойцов. Те, кто был в сознании, узнавали его и старались улыбнуться измученной улыбкой. Только один, приподнявшись на локтях, решился задать мучивший всех вопрос:

— Товарищ командир... Ну, как там... дела?

И по топу этого вопроса Евсеев понял, что всех здесь гнетет мысль о возможности сдачи равелина и о дальнейшей их судьбе. Выбитые из строя, потерявшие способность держать в руках оружие, они сейчас целиком зависели от тех. кто еще остался у бойниц, и это непривычное чувство зависимости от другого и нервировало их, и подтачивало слишком уж много испытавшую волю.