Королев. Главный конструктор

И, конечно, благодаря Рябикову и Гайдукову, точно оценившим техническую подкованность, деловой и организаторский напор «профсоюзного полковника». Решающим было мнение Устинова, присмотревшегося по рекомендации Гайдукова к Королеву и поверившего в него, несмотря на то что рекомендуемый был репрессирован, а Дмитрий Федорович до конца жизни считал совершенно реальным «заговор троцкистов», писал в мемуарах: «В первые годы индустриализации главной опасностью в партии стали троцкисты и зиновьевцы, объединившиеся на антиленинской платформе. По призыву Центрального Комитета все партийные организации, все сознательные рабочие включились в активную борьбу против “новой оппозиции”».

Другой партийный долгожитель, Молотов, прославившийся на Западе как дипломат, в 80-е годы прошлого века определял свою позицию по отношению к «троцкистам» 30-х еще лаконичнее: «Или мы – их, или они – нас».

* * *

И снова, как в далекой одесской юности, победа и поражение оказались рядом.

Ксения Максимилиановна приехала с Наташей, вызванная Королевым с разрешения начальства. И в первый же миг встречи он ощутил холодок несовпадения: будто стоят они и разговаривают с женой через непроницаемое для чувств и мыслей невидимое стекло. Возможно, кто-то из жен успел сообщить ей еще в Москве о легкой интрижке Королева с девушкой-переводчицей из Киева? Ох уж эти «доброжелатели»!

Наталка напомнила ему бровями и черными глазками Марию Николаевну. Смышленая девочка, приятно иметь такую дочь. А Ксана совсем седая и далекая. Улыбается, а глаза тревожные.

Королев с удовольствием проводил с дочерью время, таскал ее в горы, возил по Германии, попутно рассказывая о том, что помнил из истории страны, в которую приехал хоть и «ряженым офицером», как насмешливо обо всех штатских выразился один боевой майор, но – победителем. Свозил даже в Швейцарию. Старались, если ехали довольно далеко, объединяться с другими семьями. Чаще отправлялся с ними Победоносцев. Он сочувствовал жене Королева, зная горячий нрав своего бывшего начальника по ГИРДу, и она, улавливая причину сочувствия, все больше отчуждалась от мужа. В то, что любовь юности оказалась непрочной, ей не хотелось верить. Есть дочь, ее нужно вырастить. Впрочем, Сергей как отец ответственен: покупает одежду, книги, игрушки, посылает всегда, когда есть у него такая возможность, деньги. И ей привозил из Казани отрез на платье, конфеты… Все это казалось ей теперь формальным. Неискренним. Делавшимся по обязанности.

Когда ехала в Германию, жалела его за пережитое, хотелось ощутить его боль, отогреть, как маленького рыжего питомца, настрадавшегося в лагере и в «шарашках». Она не чувствовала, что ее образ катастрофически не совпадал с его внутренним образом самого себя. Он видит себя иначе – проникшись оптимизмом еще в Казани, ощутив радость работы с людьми и вновь убедившись в своем таланте руководителя и конструктора, начинает опять верить в свое великое предназначение, о котором смутно догадывался еще в Одессе, наблюдая с верным Валей Божко за «летающими лодками». Ксана возвращала его в тяжелое прошлое, а он хотел забыть и о той ночи, когда его арестовали, а она поседела от страха за него, за себя, за ребенка, и о Колыме, и о своем вынужденно подчиненном положении в «шарагах». Ему сейчас больше всего хотелось начать жить заново, с чистого листа. А ей – отыскать в его глазах, в его сердце хоть крупицу юного света, связавшего их судьбы в Одессе.

Позиция несчастной обманутой жены тоже не совпадала с ее внутренним образом самой себя – Ксения Винцентини с детства видела себя сильной, несгибаемой. Ей нужен был мягкий муж, настроенный на нее, муж-камертон, чутко улавливающий ее настроения, – таким Королев был в первые годы их любви. Совсем повергла ее в отчаянье новость, что молодая немка, хозяйка дома, где живет Глушко, ждет от него ребенка. А ведь у него есть жена в Казани и дочка. Значит, и Сергей может так… Она гнала от себя эти мысли, но все тоскливее становилось на душе.

Иногда, правда, они мирно беседовали вечерами, когда Наташа засыпала и теплый приглушенный свет лампы проникал за непроницаемое стекло отчуждения. И все же – Ксения Максимилиановна была вынуждена себе в этом признаться – разговаривали они с Сергеем как близкие знакомые, а не как любящие супруги. Она рассказывала ему о ценах в московских магазинах, о Марии Николаевне и стареющем Гри, о своих родителях, о работе. Как-то упомянула, что недавно пришлось молодому фронтовику ампутировать ногу – бедняга, стать калекой в самом конце войны! «И ты сама это… операцию сделала?» – спросил Королев. «Сама. И не впервой». Он встал, прошелся по комнате, сел снова, но уже не близко к ней, а в кресло у стены. «Евгений Сергеевич Щетинков перед нашим отъездом заходил», – сказала она, чтобы снять возникшее непонятное ей напряжение. Ее любви к работе Сергей никогда не поймет, для нее хирургия – наркотик!

– И как Щетинков?

– Представляешь, в эвакуации ему нашли старуху-знахарку, и она вылечила его туберкулез.

– Рад за него, – сказал Королев. – Передавай ему привет.