Корона из перьев

Это еще не конец.

Веронике придется самой развести огонь и поддерживать его ночь напролет. Когда ждешь птенца, пламя должно жарко гореть под яйцом двенадцать часов кряду. Оставалось надеяться, что и с погребальным костром все так же.

Положив в очаг все поленья, какие были, Вероника принялась искать еще топлива. Добавила плетеную корзинку, свернутый матрас и даже ставни. Вынесла за дверь тяжелый горшок с рагу и выплеснула из него содержимое: разваренные овощи разлетелись по утоптанной земле. Подобрала кусок мяса, который Вал бросила в варево для вкуса. Обжигая пальцы, вернулась с ним в хижину и кинула в самое сердце огня. Прибавила к этому остальные кости, собранные в ночь, когда вылупилась Ксепира, и которые Вал сочла недостойными, а еще осколки второго яйца – того феникса, что так и не родился. Вал велела их выбросить, но Вероника, расчувствовавшись, завернула останки в тряпку и спрятала на подоконнике за сломанными ставнями.

Щеки Вероники разрумянились и горели, волосы прилипали к потной шее.

Приподняв отяжелевшие прядки, Вероника отыскала косицу, которую заплела недавно. Под взглядом Вал она схватилась за солдатский нож и безжалостно ее отрезала. Бросила в огонь – вместе с последними скорлупками.

Последними частичками жизни.

Она боялась, что этого не хватит, хотя разум подсказывал, что достаточно уже одного только тела Ксепиры. Смерть в обмен на жизнь. В огонь, чтобы из яйца вылупилась Ксепира, пошли десятки костей, а хватило лишь на одного птенца. Но куда больше Веронику волновало уходящее время: чем сильнее остывало тело феникса, тем меньше оставалось шансов на воскрешение.

А она должна была преуспеть.

Вероника еле заставила себя положить безжизненное тело Ксепиры в костер. Она вспомнила момент, когда феникс только родился и встал, нисколько не обжигаясь об угли. Однако сейчас тельце птицы занялось мгновенно, как сухая бумага. Глядя, как пламя охватывает распростертые крылья, поджатые лапки, Вероника чуть не задохнулась от отчаяния.

Это был ее питомец. Боль Ксепиры – и ее боль, но сейчас жгучая скорбь внутри принадлежала только Веронике.

Все это время Вал стояла у стены. Она не произнесла ни слова, не задавала вопросов и не указывала на ошибки. Славно. Хватит с Вероники ее советов.

Опустившись на колени, она уставилась в пламя.

Это еще не конец.

* * *

Солнце село. Занялся рассвет.

Наступил день.

Тени ползли по полу, а светлое небо за окном покрылось синяками наступающих сумерек.

Вероника поддерживала огонь вот уже двенадцать часов. Они грозились перейти в сутки: сжечь пришлось все, до последней щепки.

И когда угасло пламя, вместе с ним потухла надежда.

Вероника мерзла. Холод пробирал до костей. Тепло, что согревало ее всю ночь и день, развеялось. Осталась горочка золы, хлопья которой колыхал вечерний ветерок.

Слезы больше не текли, а в глазах было так сухо, что Вероника подумала, что больше никогда не заплачет. Веки зудели, опухли и отяжелели от усталости, но Вероника продолжала смотреть перед собой.

Смотрела до тех пор, пока не погас последний тлеющий огонек. Внутри нее что-то отозвалось – какая-то потерянная частичка души, которая уже никогда не вернется.

«Неужели вот он, конец?» – подумала Вероника.

Столь же пристально, как она следила за костром, Вал следила за ней самой.

Она положила руку сестре на плечо и хотела уже что-то сказать…

Вероника рывком отстранилась и собрала вещи. Она ощущала себя неживой и оторванной от мира. Тело онемело, но не из-за холода снаружи, а из-за холода внутри.

– Вероника, – ровным тоном окликнула ее Вал. – Поговори со мной.

Вероника словно не слышала. Натянув теплые кожаные сапоги, они сняла с крючка у двери плащ.

– Ксе Ника… я нужна тебе. Не надо глупостей.

– Не нужна ты мне, – отрезала Вероника хриплым от дыма голосом.

– Еще как нужна, – ощетинилась Вал. – Эта хижина, еда… одежда на тебе. Все это дала тебе я.

Вероника окинула ее злым взглядом. Хоть Вал и говорила резким тоном, в ее глазах стояли слезы. Вероника невольно сжала кулаки. Нет у Вал права на печаль, только не после того, что она сотворила.

– Ну и ладно, – ответила Вероника, скидывая сапоги и плащ, отказываясь от всего, что дала ей сестра. Осталась только в потертой тунике из некрашеной ткани и брюках, которые не снимала со вчерашнего дня. Эту одежду она пошила сама. Вал называла ее «фермерской рванью», питая неприязнь к практичной одежде земледельца. Сама она предпочитала лоскуты дорогих шелков и выцветшие вышитые ткани, и неважно, старые они были, грязные или заношенные.

– Вероника, замерзнешь.

– Не замерзну, – ответила Вероника, решительно подходя к очагу и подбирая с пола солдатский нож. – Это, кстати, – сказала она, тыча клинком в сторону Вал и заставляя ее остановиться, – тебе не принадлежит.

– Сама не понимаешь, что творишь! – прокричала сестра, последовав за ней к двери.