Крах всего святого

Аль-Хайи предстояла нелегкая задача: сделать так, чтобы имя Его вновь вспомнили все живущие, а с губ оно срывалось с первозданным трепетом; дабы самые ярые фанатики прочих божков отвернулись от своих идолов и воздали молитвы истинным повелителям этого мира. На самом деле, Аль-Хайи и сам с трудом понимал, что именно он должен сделать и какое событие обязан приблизить, но нутром чувствовал, что роковой час делается все ближе. Тот миг, когда нити небытия порвутся, барьер лопнет, Древние очнутся от своего вечного незабытья и наступит новое время — час настоящих демиургов, которые, конечно же, возведут своего самого верного адепта до собственного ранга. Об этом ему сообщали записи, и это же ему нашептывали собственные сны, что каждую ночь показывали Аль-Хайи его возвышение. О, и как же сладостны были это видения…Его Аль-Хайи предстояла нелегкая задача: сделать так, чтобы имя Его вновь вспомнили все живущие, а с губ оно срывалось с первозданным трепетом; дабы самые ярые фанатики прочих божков отвернулись от своих идолов и воздали молитвы истинным повелителям этого мира. На самом деле, Аль-Хайи и сам с трудом понимал, что именно он должен сделать и какое событие обязан приблизить, но нутром чувствовал, что роковой час делается все ближе. Тот миг, когда нити небытия порвутся, барьер лопнет, Древние очнутся от своего вечного незабытья и наступит новое время — час настоящих демиургов, которые, конечно же, возведут своего самого верного адепта до собственного ранга. Об этом ему сообщали записи, и это же ему нашептывали собственные сны, что каждую ночь показывали Аль-Хайи его возвышение. О, и как же сладостны были это видения…

Но до этого еще есть время, и торопиться не стоит. Поспеши он и ошибись хоть в слове, переведи или пойми неправильно лишь один символ — и труд всей его жизни может обернуться крахом, а у Аль-Хайи нет в запасе лишней тысячи лет, чтобы повторить попытку. Пока что нет… Ну, а сейчас можно предаться куда более простым, но не менее занятным опытам. Найдя, наконец, нужные слова, Аль-Хайи засучил рукава, взял полую бронзовую трубку, достал небольшой острый нож и ступил к столу. Судя по всему, бродяга уже начал отходить от зелья, так как теперь он не в понимании таращился на Абдумаша — а точнее на инструменты в его руках, раззявив беззубый рот. Пока что Но до этого еще есть время, и торопиться не стоит. Поспеши он и ошибись хоть в слове, переведи или пойми неправильно лишь один символ — и труд всей его жизни может обернуться крахом, а у Аль-Хайи нет в запасе лишней тысячи лет, чтобы повторить попытку. Пока что нет… Ну, а сейчас можно предаться куда более простым, но не менее занятным опытам. Найдя, наконец, нужные слова, Аль-Хайи засучил рукава, взял полую бронзовую трубку, достал небольшой острый нож и ступил к столу. Судя по всему, бродяга уже начал отходить от зелья, так как теперь он не в понимании таращился на Абдумаша — а точнее на инструменты в его руках, раззявив беззубый рот.

Ночь обещала быть долгой.

Во всяком случае, для одного из них.

***

Я — Лоренс IIиз семьи Фабио, единственный живой отпрыск сего рода, сейчас пишу эти строки, находясь в самом центре военного лагеря, который уже завтра утром снимется и отправится в путь, дабы дать, наверное, самый важный бой для всех нас — и не только для тех, кто не побоялся бросить вызов иноземцам, но и для прочих, кто ждет нас дома; а быть может, и для многих наших поколений. Хоть воины и рвутся в бой, но все же настроение средь войска царит тревожное; всякий знает, что судьбы тысяч решит завтрашний день, который для многих может стать последним; но кто вечером будет праздновать победу — мы или визрийцы — решат лишь Боги, Отец и Матерь наши. Я — Лоренс IIиз семьи Фабио, единственный живой отпрыск сего рода, сейчас пишу эти строки, находясь в самом центре военного лагеря, который уже завтра утром снимется и отправится в путь, дабы дать, наверное, самый важный бой для всех нас — и не только для тех, кто не побоялся бросить вызов иноземцам, но и для прочих, кто ждет нас дома; а быть может, и для многих наших поколений. Хоть воины и рвутся в бой, но все же настроение средь войска царит тревожное; всякий знает, что судьбы тысяч решит завтрашний день, который для многих может стать последним; но кто вечером будет праздновать победу — мы или визрийцы — решат лишь Боги, Отец и Матерь наши.