Красная глобализация. Политическая экономия холодной войны от Сталина до Хрущева

Взирая на мир в перспективе его биполярности, предполагающей игру с нулевой суммой, мы можем прийти к выводу, что появление Советского Союза на мировой арене с середины 1950-х годов является свидетельством провала другого лагеря, ослаблением «свободного мира». Один из тезисов книги прямо противоположен: возвращение СССР – это успех США. Соединенные Штаты навязали своим европейским союзникам видение мира, свободного от империй, обеспечивая в то же время на старом континенте стабильность, основанную на сотрудничестве и постепенном размещении десятков тысяч американских солдат на европейской земле. Освободившись наконец от бремени защиты от самой себя, Западная Европа – вместе со своими бывшими колониями – сулила смиренному Советскому Союзу освобождение от нежелательных экономических ограничений.

Мировая экономика быстро определила место СССР в своей экономической и технологической иерархии. Опыт Советского Союза в области развития под руководством государства и его склонность к бартеру представляли подлинный интерес для стран глобального Юга. В поисках modus vivendi

с мировым либеральным порядком эти бедные страны рассматривали Советский Союз как источник технологий и технических ноу-хау, паллиативное средство против жестких валютных ограничений (по причине готовности Советского Союза к бартеру) и, что более важно, рычаг давления, с помощью которого можно добиться от встревоженного Запада лучших условий. Аналогичным образом богатый, индустриально развитый мир также быстро принял меры в отношении вновь появившейся на мировой арене державы. Часто прискорбный опыт работы с произведенными в СССР товарами вскоре привел к переключению внимания на советские энергоносители, которые в течение 1960-х годов стали основной категорией экспорта Советского Союза. В данном отношении показателен пример Японии. К 1970 году она стала самым важным капиталистическим торговым партнером Советского Союза, но спустя определенный промежуток времени советско-японские отношения, по сравнению с отношениями с остальным промышленно развитым миром, уже стагнировали – именно потому, что Япония не смогла заключить контракт на поставку энергоносителей. После отказа от планов строительства туда трубопровода одна только древесина не смогла обеспечить рост, сопоставимый с коммерческим ростом, связанным с поставками в Западную Европу[670]

.

При анализе советской внешней политики даже в странах глобального Юга было бы ошибкой уходить слишком далеко от Западной Европы. Общепринятым является мнение, согласно которому деколонизация, судя по всему, подтверждает марксистско-ленинскую доктрину: «мир шел нашим путем» и все с этим связанное. Конечно, советские лидеры придавали большое значение исторической неизбежности социализма, и его очевидное продвижение в бедных регионах мира открывало возможность для пропагандистской работы, которую нельзя было упустить. Но такой ход событий также сделал бессмысленным марксизм-ленинизм. Как все знают, социализм был тем, что строили рабочие, – этим объясняется советская фантазия о создании в бедных странах промышленной инфраструктуры, которая поддерживала бы то, что в СССР называли «кадрами». В частном порядке советские лидеры были менее оптимистичны в отношении характера руководства в этих регионах[671]

. Кроме того, отсутствие прогресса в продвижении социализма на Западе абсолютно никак не объяснялось советскими лидерами и в большей части историографических источников о холодной войне. Тем не менее именно экономический успех послевоенных государств всеобщего благосостояния – успех, который привел к маргинализации коммунистических движений в Европе, – определил поворот Советского Союза к росту потребления. И этот поворот потребовал интенсификации экономических отношений с Западом. Обращаясь к теме конкуренции в странах третьего мира, ученые, занимающиеся холодной войной, забывают о том, что активные действия Европы и Америки способствовали коренному изменению мировоззрения советских чиновников и отказу от триумфальных взглядов, сформированных в 1930-х годах[672]. Более того, исключая Европу из отношений между Востоком и Югом и концентрируясь на соперничестве между США и Советским Союзом, историки холодной войны должны брать в качестве отправной точки период установления дипломатических отношений или поездок Хрущева за границу. В этом нарративе упускается наследие европейского господства в бывших колониях просто потому, что история холодной войны должна соответствовать биполярной «смирительной рубашке». «Мужественному» Советскому Союзу бездоказательно приписывается роль инициатора отношений, а пассивный третий мир предстает в качестве объекта ухаживания. Именно так видел ситуацию безнадежно расистский Государственный департамент США, и, к сожалению, не все историки холодной войны распознают этот расизм при работе с материалами, подготовленными этой организацией.