Красная глобализация. Политическая экономия холодной войны от Сталина до Хрущева

Это верно не только в отношении экономической мощи, но и в отношении построенной вокруг нее идеологии. Дихотомия между либеральным капитализмом, отстаиваемым США, и советским коммунизмом становится бессмысленной, если более глубоко изучить глобальные экономические события. Либеральный капитализм не стоял на повестке дня в странах глобального Юга нигде, и даже богатые страны выбрали собственные формы более или менее либерального экономического управления. Эксперименты с командной экономикой, аналогичной советской, в некоторых странах представляют больший интерес, но в большинстве из них не предпринималось попыток ее последовательного воплощения. Скорее, институционализация различных подходов к политической экономии была обусловлена историческими траекториями, оформившимися в период, предшествующий дискурсу холодной войны. Азиатские тигры, например, следовали не североамериканским либеральным моделям, а скорее политической экономии Японской империи первой половины века, которая стала еще более привлекательным образцом после своих ошеломляющих экономических успехов в послевоенный период [Cumings 1984][674]

. При исследовании других регионов биполярный дискурс, прагматично используемый как Госдепартаментом США, так и Кремлем, также ведет нас ложным путем. Индия, Египет, Нигерия и другие региональные державы претворили в жизнь динамичные экономические модели, которые в большей степени связаны с конъюнктурными реалиями, их собственной экономической отсталостью и внутренней политикой, чем позволяют признать идеологические рамки холодной войны между сверхдержавами. То, что посвященные ей нарративы, воспроизводящие позицию официальных лиц США, пытались описать в рамках упрощенной теории «двух лагерей», на самом деле имеет мало общего с идеологическими пристрастиями и гораздо больше связано с тем, осмелилась ли страна позволить Советскому Союзу играть роль в своей внешней торговле. Тот факт, что Индия или Гана становится центральным персонажем господствующего повествования о холодной войне, а Аргентина или Сенегал – нет, имеет мало общего с экономическими стратегиями, которые они использовали, и идеологическими позициями, которые они демонстрировали, поскольку они были в целом похожи (или, по крайней мере, гораздо больше похожи друг на друга, чем на две прототипические модели дискурса о холодной войне). Учитывая скудость литературы, посвященной дуплету «третий мир – холодная война», эта проблема будет сохраняться до тех пор, пока историки холодной войны не воздадут этим странам должное.

Настойчивые утверждения западных должностных лиц о том, что Советский Союз схож с Западом во всем – за исключением, конечно, того, что он является злом, – было неожиданным подарком для советских чиновников. Сталин использовал метафору двух лагерей, не бывшую в обороте до речи А. Жданова, произнесенной в 1946 году, чтобы инициировать консолидацию власти, которую разрушила тотальная война. Но эта метафора уже была частью его modus operands

по крайней мере после шахтинских процессов 1928 года или убийства Кирова в 1934 году. Он снова использовал ее, чтобы связать земли, в которые его армия вошла во время войны, и много раз после этого в этом несчастном регионе. Дискурс холодной войны в большей степени, чем все другие, был политической удачей, даже если он также приписал стране статус, который ее экономика не могла поддерживать. Цена, которую СССР заплатил за поддержание этого фасада сверхдержавы, была огромной – хотя речь и не идет, как некоторые полагают, об имперском перенапряжении, – но и легитимность, даруемая дискурсом холодной войны за рубежом, была значительной. Что еще более важно, сохранение состояния, которое Калдор назвала «воображаемой войной», помогло поддерживать в пределах двух империй дисциплину, которая, согласно британской исследовательнице, «определяла характер блоков и придавала смысл чувству принадлежности к Востоку и Западу» [Kaldor 1990: 4][675]. В то же время советская коммерческая политика свидетельствовала о приспособлении и неизменном желании участвовать в западном либеральном мировом порядке, из существования которого Кремль извлекал огромную материальную выгоду.

Обсуждаемая в начале этой книги академическая география производства статистики холодной войны также становится понятной, когда холодная война рассматривается как дискурсивная конструкция, а не всеобъемлющая реальность второй половины XX века. Единодушие советских и североамериканских экономистов, которые работали над созданием нереалистичного статистического портрета Советского Союза, не случайно. Не случайно и то, что несогласные с не соответствующей фактам господствующей точкой зрения голоса прозвучали на периферии – в Великобритании и внутри Советского Союза. Видимость паритета во всех сферах была мизансценой, требующейся для развертывания драмы холодной войны. И не было более заинтересованных в одурманивании аудитории действующих лиц, чем главные герои.