Красная глобализация. Политическая экономия холодной войны от Сталина до Хрущева

Изучая историю межкультурной коммуникации Индии и США, Э. Дж. Роттер отметил многие различия в мировоззрении народов двух стран и в способе восприятия этой коммуникации. Он утверждал, что американское видение политики было экспансивным, основанным на культурном стремлении американцев к расширению границ. Индию, напротив, никогда не интересовало пространство за ее пределами. Их жизненный мир находился строго в рамках их границ; они часто подчинялись чужеземцам и привыкли рассматривать внешний мир как опасный. Видение управления также отличалось: индийцы оценивали легитимность государства по тому, насколько хорошо оно заботится о своем народе, поощряя патернализм, кумовство и повсеместное вмешательство государства в экономику [Rotter 2000]. Излишне говорить, что истоки подобных установок в реалиях холодной войны обнаружить нельзя. Даже без советского примера представители индийского народа были убеждены в желательности большого, защищающего государства.

И все же упрощенное представление эпохи холодной войны, согласно которому страны третьего мира хотели подражать советскому успеху, создавая соответствующие институты и проводя соответствующую политику, продолжает жить. Это представление сохраняется даже несмотря на то, что действительно соответствуют ему немногие страны: Куба, Северная Корея, Северный Вьетнам и Китай; при этом все они имели схожий опыт – испытали по отношению к себе интенсивную и устойчивую американскую военную и экономическую агрессию. Ни одна другая страна третьего мира и уж точно ни одна другая страна, имеющая геополитическое значение, не стала использовать ничего, что можно было бы назвать «советским»: распределение большей части ресурсов, установление цен на все отечественные товары, принудительная мобилизация рабочей силы в значительных масштабах и т. д. Большая часть стран глобального Юга национализировала промышленность и ресурсы, но в американском воображении это было зловещим признаком советской идеологической индоктринации только в том случае, если эти страны также принимали от СССР вооружение или участвовали в воспроизводстве яростного антизападного дискурса (можно вспомнить противостояние Саудовской Аравии и Египта или Сенегала и Гвинеи). Вопреки исследователям холодной войны, притязающим на статус ученых, исчерпывающе изложивших послевоенную историю до 1989 года, природа социально-экономических и политических изменений в этих странах обусловлена не советской подрывной деятельностью и биполярной конкуренцией[301]. Эти изменения были во многом вызваны внутренними причинами, а не только системными процессами мировой экономики. Бурю вызвала деколонизация, а не биполярная борьба идей. И в результате страны были втянуты в образованный быстрыми политическими переменами и социальной революцией водоворот – как когда-то, с тех пор как французы предложили новое определение понятие «революция», в него оказались втянуты европейские государства.

Беглого взгляда на советские архивы середины 1950-х годов достаточно для того, чтобы увидеть ручеек, ставший впоследствии постоянным потоком поступающих в Госплан и Совет министров просьб от бедных народов о помощи и совете, не все из которых могли быть удовлетворены. Когда к советскому руководству с просьбой поторопиться с организацией производства лифтов и мельниц не обращались афганцы[302], это делали глава Бирмы (ныне Мьянмы), запрашивающий архитекторов[303], или гвинейцы, просившие все, что мог бы предложить СССР[304]. Со временем поток стал еще более мощным как с точки зрения географии, так и с точки зрения объема.