Красная стрела. 85 лет легенде

Но это если всё идет гладко. Эксперимент с самовольным самоутрупнением придумали не сегодня и не вчера. Самопогребение – славянский ритуал посвящения в воины, разновидность медитации и способ узнать собственные границы. В условиях сенсорной депривации и экстремальной ситуации твое сознание должно очиститься. Если же что-то идет не так – то, что ты хочешь очистить, может вконец разрушиться.

Гришу всегда удивляло, как дети умудряются выживать и вырастать во взрослых и самодовольных людей, вытворяя каждый день сотни подобных глупостей. Вот и в то далекое утро, два десятка лет назад, он присел немногим более тридцати раз – сбился со счета около двадцати и на всякий случай сделал еще пятнадцать, чтоб уж наверняка. Потом глубоко вдохнул, задержал дыхание и прижался спиной к деревянному столбу, на котором соседи обычно вешали пыльные ковры, чтобы их хорошенько выхлопать. Боря стоял наготове, сцепив руки замком, и, когда Гриша закрыл от страха глаза – потому что как тут не закрыть, все-таки первый раз, – с силой стал жать ему на солнечное сплетение. Сначала Гриша почувствовал в своих ушах звенящую тишину, и на внутренней стороне закрытых век завертелись красные и оранжевые круги. Потом желтые и, может, даже немного зеленых, но с точностью нельзя было сказать, какого они были цвета, да и были ли вообще. Он почувствовал, что Боря давит на грудь сильно. Но сознание никак не уходило, наверное, всё же недостаточно сильно Боря давил, ну, или Гриша не был подвержен всем этим вещам, или его обманули, но как же так, он сам видел, как ребята из двора закатывали глаза и теряли сознание на пять секунд, не больше, а им казалось, что на полчаса, и зрачки при этом у них были белые, а потом они шли домой, потому что начинала болеть голова. Однако тут Боря все-таки давил недостаточно сильно или что-то там еще, но через мгновение все-таки появилось ощущение наркоза, ваты в ногах, словно хоть иголки в них тыкай, все равно ничего не почувствуешь, и так же, как не поймаешь вечером момент, когда сон настигает тебя, вот точно так же, в доли секунды, вдруг, он услышал стук колес и открыл глаза.

Стояла вязкая темнота, разбавленная неяркой дежурной лампой, что чуть подсвечивала купе. Он лежал на верхней полке поезда и никак не мог понять, как очутился здесь и куда этот поезд ехал. Только стучали колеса, нечасто, потому что рельсы, очевидно, были длиннее обычных: “тук” – и только секунды через четыре ответное “тук-тук”. Он осмотрел собственные руки – они были покрыты волосами. Это были мужские руки, руки взрослого человека. Он наконец стал взрослым, как ему хотелось, и, наверное, уже брился, но что он делает здесь – силился представить.

Приподнялся. В багажном отсеке лежали три сумки. Которыми были его вещи, какая сумка могла принадлежать ему?

С кушетки напротив свисала нежная миниатюрная рука, это спала девочка лет двенадцати-тринадцати, на нижних – еще одна девочка, помладше, и женщина, отвернувшаяся к стене. Он открыл одну из сумок, по виду мужскую, в ней лежали пакеты, одежда. Он помнил, кто он, даже знал. Просто секунду назад он был пацаном, десятилетним Гришкой, а теперь ехал куда-то в поезде. Что он пропустил?

Девочка с нижней кушетки, та, что помладше, открыла глаза и начала следить за его движениями. Он почувствовал неловкость, но она, кажется, ничуть не смущалась, она изучала его лицо. Через несколько серий вопросов-ответов вагонных колес друг другу она обратилась к Грише:

– Папа, я хочу писить.

Он обомлел. Повинуясь какому-то инстинкту, он знал, что должен делать. Они слезли со своих кушеток, тихо отворили дверь купе и вышли друг за другом. Его дочь шла сама, он должен был просто сопроводить ее, защитить, подстраховать. Когда она зашла в туалет, он остался снаружи. Поезд ничуть не качало, за окном бежала темнота. Он поймал свое отражение в стекле, его борода казалась одного с луной цвета.

Конечно, она могла быть его дочерью, почему нет? Что он за идиот, если эта ночь могла выгнать собственную дочь из его головы. Может быть, она даже была красивой, нужно посмотреть внимательнее, когда выйдет. Кем тогда были остальные? Он чувствовал невероятную тяжесть везде, по всему телу, чувствовал себя больным, гнилым изнутри, но ему хотелось страдать физически, лишь бы не так, как страдал он. Может быть, ему предстоит еще многое о себе узнать. Он ли, бородатый мужик, приснился мальчику Гришке в знойный летний день, в собственном дворе, и сон этот длится не больше пяти секунд, или это Гришка приснился мучающемуся совестью ему, посреди лесного ничто, и только оно, это ничто, и есть, и всегда было, и ничего кроме и не было никогда? Он боялся, что сейчас вернется в купе, и на него снова будут смотреть глаза темноты, и он останется в одиночестве, как в собственной могиле, в яме своих мыслей.

Металлическая ручка повернулась, дверь отворилась, и девочка вышла из туалета.

– Я все.

– Давай постоим здесь немного.

Только она могла хоть как-то помочь ему. Постепенно память возвращалась к нему, вместе с тем, как уходил сон.

– Пап, тебе плохо?