Красная стрела. 85 лет легенде

Вышел на свежий воздух и понял, что доволен. Не знаю, как другие, – а я всегда доволен и даже счастлив, когда вижу людей, увлеченных каким-либо явно неприбыльным делом. Честолюбивый московский ухарь, я десять лет занимался только тем, что выгодно. Но иногда, оказавшись в Тольятти, или в Питере, или в Серпухове, или в Нижнем Новгороде, или – как сейчас – в Коломне, встречал сверстников, презиравших выгоду. Они издавали на серой бумаге оппозиционные газетки, они занимались музыкой, они строили парусные лодки, они выковывали мечи по технологиям тысячелетней давности. Мне – когда я смотрел в их горящие глаза – не было стыдно, я тоже не зря жил свою жизнь, я пытался писать книги и, когда садился за стол и корябал бумагу – понимал, что пишу именно для них. Мир опирался на них, как дом опирается на фундамент. На бородатого мастера боя с палицей. На жениха-токаря. На мою Наташу, швею. Ее мир, сильный и цветной, сейчас пытался вылечить меня от самого главного моего порока, застарелого, хронического: от гордыни.

Если бы не она – никогда бы не попал московский коммерсант в Коломенский кремль, не взвесил в руках оружие предков.

В автобус загружались разгоряченные, смеющиеся. Мужики переругивались, а девки, насколько я понял, были даже сексуально возбуждены. Не каждый день увидишь, как широкоплечие парни машут друг перед другом огромными ножами.

Сам я сексуально возбудился позже – когда приехали в гостиницу и расселились по прохладным, бедно обставленным номерам. На четверых нам выделили два номера; дамы убежали переодеваться в один, мы с токарем сели в другом, выпили, покурили, и спустя каких-нибудь два часа наши спутницы вышли, улыбаясь немного стеснительно, декольтированные везде, где можно и нельзя. Я никогда не был специалистом в женской моде; токарь, наверное, тоже (хотя я его об этом не спросил) – но мы, не обменявшись ни словом, поняли, что присутствуем при чуде: туалеты женщин сделали бы честь Лагерфельду, или Кензо, или им обоим; изящные, сплошь сконструированные из каких-то бретелек и полупрозрачных покровов. Последовала немая сцена, после чего токарь, практичный человек, осторожно спросил, как девушки собираются преодолеть триста метров от гостиницы до ресторана в сильный мороз практически голые?

Я хотел ответить, что в таких платьях они прорвались бы сквозь любой ураган и смерч, защищенные своей красотой, как силовым полем, но промолчал.

Потом был банкет. Быстро выяснилось, что на платьях Наташи и Любы имелись разрезы, позволяющие свободно двигать ногами, исполняя самые замысловатые хореографические движения. Мы с токарем заранее постановили до полуночи пить мало, чтобы контролировать ситуацию: ясно было, что наши девчонки находятся в центре внимания и вызывают мощные чувственные реакции у всех присутствующих самцов. К счастью, опасения не подтвердились, мужчины вели себя мирно, в зале нашлось несколько девушек менее ярких, нежели наши девушки, но более развязных, и всякий любитель поглазеть на пьяных танцующих баб мог выбрать любую из дюжины имеющихся в наличии, включая нескольких великовозрастных, танцевавших не слишком ловко, зато самозабвенно. Только однажды, уже во второй половине праздника, после боя курантов, когда публика, презрев шампанское, стала пить водку и только водку, к нам, опираясь на спинки чужих стульев, подошел переговорщик: кивнув на юношу в инвалидной коляске, представился его товарищем и вежливо поинтересовался, не могла бы одна из наших девочек пять минут посидеть на коленях у парализованного? Мы с токарем уже знали, что парнишка недавно попал в автокатастрофу и ниже пояса ничего не чувствует, нам было его жаль, но я прокричал в мокрое ухо парламентера:

– Это лишнее, друг! Это лишнее!

Переговорщик помрачнел, подсел, угостился рюмкой и стал рассказывать, как сильно переживает парализованный парень свое несчастье, но токарь возразил, что в любом несчастье мужик должен оставаться мужиком и на чужих баб не смотреть. Я кивнул, налил всем троим, и инцидент, если его вообще можно так назвать, был исчерпан. Больше к нам никто не подходил. Я медленно пьянел, смотрел на красные лица, на шевеление ртов, на разнообразные, обширные и скромные, рыхлые и упругие женские зады и думал, какого черта мне так хорошо?

Тридцатитрехлетний никто, сбежавший от жены и сына. Мелкий малоталантливый торгаш, когда-то мечтавший сколотить миллиарды и потратить их на избавление человечества от голода и болезней, а теперь умеющий радоваться новым стелькам в ботинках. Спортсмен, забросивший спорт. Сочинитель, не сочинивший и десятка страниц. Почему не сижу сейчас один в своей конуре, тыча окурком в переполненную пепельницу? Хули отдыхаю, расслабленный и нетрезвый, наблюдая, как танцует подруга моя, полуголая и счастливая?

Смотрел, как движутся ее обнаженные плечи, и понимал: это все устроила именно она. Выдернула из иллюзий и рефлексий, дала понять: незачем бегать за счастьем, оно всегда прямо перед тобой. Не беги – просто протяни руку и возьми. Не взял в Москве – возьмешь в Коломне, какая разница?