Красная стрела. 85 лет легенде

– У богатых фишка на духовность, – сообщает главный редактор и сообщив, почему-то не проваливается сквозь землю. – Б. сама варит суп, А. в депрессии, С. разводится со своим банкиром. Участились случаи воцерковления. Кризис заставляет богатых переосмысливать ценности. Надо что-то про это написать с точки зрения вечности…

Я могла бы дополнить картину духовных исканий – например, тонким наблюдением, что рестораны переполнены содержанками в отставке, а брюлья секонд-хенд на рынке хоть жопой жуй, – но не могу этого сделать. Рот зажат крахмальной салфеткой, глаза уставлены в одну точку – я сосредоточенно пытаюсь унять тошноту. И сквозь шум в ушах слышу:

– У тебя был какой-то интересный поп. Может, ты к нему съездишь? Все равно ничего не пишешь который месяц.

И в самом деле – why not? Чего бы и не съездить к тому попу? Привычное дело: самолет-рент-а-кар, какая-то лодка, какие-то люди – деревня Пьянково, мафия, трансвеститы, несколько слов для независимой прессы, приехала, написала, забыла. Легкая эстетизация действительности, чтобы не так тошнило, патентованный творческий метод. Поп так поп.

Про попа – а говоря корректно, игумена Хризостома, настоятеля Комского монастыря на Скадарском озере в Черногории – мне рассказали русские знакомые, владельцы приятной недвижимости на Адриатическом побережье. Бывший сербский полевой командир, участник наиболее кровавых сражений войны, в которой до сих пор ногу сломит Гаагский трибунал, демобилизовавшись – если так можно сказать про партизана, – постригся в монахи, отправился на остров и с благословения митрополита практически в одиночку восстановил монастырь XV века. На острове отец Хризостом живет уже одиннадцать лет. Говорили, что он стал прототипом главного героя в фильме Павла Лунгина “Остров”. Об этом я однажды упомянула в заметке, мои друзья отвезли святому отцу журнал. Тот прочитал и сказал: “Передайте, пусть она приезжает”.

Вежливость обязывает принимать приглашения – хотя и с опозданием. Тем более что это приятное и необременительное занятие – катиться на маленькой красной машинке по долинам и взгорьям побережья сияющей весенней Адриатики, дымить сигареткой, слушать сестричек Берри и вновь приучать глаз любоваться пейзажем, оценивая его не с точки зрения суицидальной пригодности.

Семьдесят евро – такую цену объявил лодочник за перевоз на остров. По нечеловеческой прыти, проявленной крестьянином при устройстве утлого челна, стало понятно, что я переплатила раз в десять. Но, как говорится, какая разница? Узкая моторка ловко пробиралась сквозь камыши – путь к острову лежал сквозь заболоченную часть озера. В воде шевелились лилии, кувшинки, то и дело золотыми стрелками появлялись в мутной зелени ядовитые плавучие змеи, колыхались круглые кроны кустов, странно растущих здесь прямо из воды. Камыши кончились – вокруг расстилалась огромная водная гладь, ограниченная на далеком горизонте туманными горами. Шум мотора убаюкивал, хотелось спать, казалось, словно мы и вправду переплываем летейские болота среди колышущихся лилий-нимфей… “Эй”, – позвал лодочник и указал рукой вдаль. На зеленом боку горы виднелись каменный крест и башенка с красной черепичной кровлей. “Манастир Ком”, – важно сказал рыбак, и мы взяли курс на остров. Вдруг послышался плеск весел. Я открыла глаза. Мы уже были совсем рядом с островом – и, как оказалось, не только мы. В золотисто-голубом мареве колыхалась лодка. На веслах сидел человек в черном, вокруг вальяжно раскинулись, свесив ноги в воду, какие-то девицы в купальниках. “Игумен”, – сказал лодочник. “Однако”, – удивилась я. И удивилась бы еще больше, если бы мне сказали, что я только что впервые видела свою крестную мать.