Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг.

1922 г. вошел в историю ВЧК как время, когда на несколько месяцев права чекистов были ограничены, но уже с осени стали восстанавливаться в полной мере. В отличие от ВЧК, которая рассматривалась как комиссия, созданная в чрезвычайное время для защиты революции, ГПУ, преобразованное в ноябре 1923 г. в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при СНК СССР, заняло одно из центральных мест в охранении тоталитарного государства. Это право ОГПУ утверждало своей борьбой за подчинение только лидеру государства, запрет вмешательства в свои дела Наркомату юстиции и другим органам, обязанным наблюдать за исполнением принятых законов. ОГПУ доказывало это свое право постепенным расширением полномочий. Это касалось, прежде всего, прав на внесудебные репрессии. В мае 1923 г. ЦИК наделил ГПУ правом непосредственного наказания должностных преступлений сотрудников Разведуправления РККА. В ноябре 1923 г. коллегия ОГПУ получила право внесудебного наказания в отношении осведомителей и информаторов. 1 апреля 1924 г. ОГПУ было предоставлено право внесудебной расправы над фальшивомонетчиками, в августе 1925 г. — за шпионаж. Расширение прав ОГПУ происходило и во 2-й половине 20-х годов[621].

Одновременно росло влияние ОГПУ в жизни страны. Пользуясь закрытостью предоставляемых сведений, секретностью информации, сотрудники этого учреждения представляли себя знатоками истины, особенно когда это касалось персоналий или определения вины.

Нэп означал важность прихода в руководство предприятиями специалистов, а не выдвиженцев правящей партии. Весной 1923 г. комиссия, обследовавшая работу многих трестов, пришла к заключению, что «значительная доля вины за тяжелое и бесхозяйственное состояние ряда трестов лежит на неумелом, бессистемном, неосторожном подборе состава правлений трестов». И тут же эта комиссия, возглавляемая В. В. Куйбышевым, предлагала увеличить долю коммунистов-руководителей. Этот вывод, не соответствующий реальным причинам плохой работы трестов, поддержало ГПУ. На совещании руководителей экономических наркоматов 4 апреля 1923 г. Уншлихт утверждал, что существует экономическая контрреволюция, что причиной нерентабельной работы трестов является «вредительство спецов», а не отсутствие компетентных работников. Присутствовавший на совещании Л. Б. Красин, услышав такое, улыбнулся. Уншлихт отреагировал: «Вопрос об экономической контрреволюции вызывает насмешки товарища Красина. Он сомневается, существует ли такая контрреволюция. Я не говорю, что во всех мелких повседневных случаях она наблюдается, но что такое стремление имеется налицо, что имеется определенная крупная организация за границей, которая себе эту цель ставит, что она связывается со спецами — это несомненно. Работа по выяснению этого настолько трудна, что в настоящее время еще невозможно точно доказать существование такой организации»[622].

Казалось бы, если «невозможно доказать», то не следует об этом и говорить. Для Уншлихта оказалось нужным насаждение огульной подозрительности и тем самым необходимость аппарата, который бы с «этими возможными организациями» боролся. И как-то забывается при этом, что «организации» были мнимые, а ведомство — реальное.

ОГПУ предлагало быстрое силовое, радикальное решение сложных проблем. 22 октября 1923 г. Дзержинский в записке Сталину предлагал расширить права комиссии по высылкам, принимать решения по докладам председателя ОГПУ, и тогда в месячный срок Москва будет очищена от «злостных элементов»[623]. В тоталитарном государстве различные ведомства стремились доказать вождю свою нужность способностью решить быстро встававшие вопросы. Они конкурировали в стремлении приобрести больше власти для себя и тем влиять на вождя. В середине 20-х среди большевистского руководства продолжали превалировать идеи «военного коммунизма», радикализм и силовые решения[624].