Критика цинического разума

Страдание — что это такое вообще? У тебя много чего накопилось внут­ри, тебя так и распирает — так открой шлюзы; тебе не нравятся времена — повесь плакат над своим письменным столом и напиши на нем крупно: «В этом ничего не изменишь!» Главное — владеть собой! У тебя неплохо идут дела — извне ты зарабатываешь свои деньги, а внутри даешь своей обезьянке сахарку, большего и быть не может, таково уж положение дел, постигни его, не требуй того, что невозможно! Довольствоваться тем, что у тебя есть, и время от времени глядеть на водную гладь,— говорит он в заключение, но и это отнюдь не смирение с судьбой, все это перекрывается его лучащимся диони-сийским мотивом... Все это, вместе взятое, снова и снова дает в итоге главную максиму: постигни положение вещей — то есть учитывай ситуацию, сообра­зуйся с ней, затаись и замаскируйся, только никаких убеждений... с другой стороны, однако, спокойно принимай убеждения, мировоззрения, синтезы всех направлений розы ветров, если того требуют институты общества и конторы, только держи свою голову свободной... (Вепп С. Doppelleben // Benn С Ges. Werke. Bd. 8. S. 2004-2009).

12. О немецкой республике аферистов. К естественной истории обмана

Орге говорит: «Они мыслят себе это так: Умные живут, надувая глупых, а глупые живут работой».

Б. Брехт. Дневники. 1920-1922

Если кто-либо пожелает написать социальную историю недоверия в Германии, то его внимание должна привлечь в первую очередь Вей­марская республика. Обман и ожидание обмана приобрели здесь характер эпидемии. В те годы постоянно существовал риск, что за абсолютно респектабельным и надежным видом скрывается нечто, не имеющее основы, хаотическое. Переворот произошел в тех глу­бинных областях коллективного чувства жизни, в которых проекти­руется онтология повседневности: смутное и глухое ощущение не­прочности вещей проникло в души — чувство отсутствия субстан­циальной основы, чувство относительности всего, ускорившихся перемен и вынужденного плавания по воле волн, от одного перехода к другому.

Это ослабление чувства надежности выливается в массовое рас­пространение страха перед современностью и озлобленности на нее. Ведь она есть совокупность отношений, в которых все как раз и кажется лишь «относительным» и склонным к постоянным переме­нам. Этот страх и озлобленность легко оборачиваются готовностью отвернуться от такого неудобного и неуютного состояния мира и пре­вратить ненависть к нему в «да», говоримое общественно-полити­ческим и идеологическим движениям, которые сулят наивысшую степень упрощения и энергичнейший возврат к «субстанциальным» и надежным отношениям. Здесь проблема идеологии поворачивает­ся к нам, так сказать, психоэкономической стороной. Ведь фашизм и близкие к нему течения были — философски говоря — в значи­тельной части движениями упрощения. Но то, что именно рыноч­ные крикуны, расхваливающие на все лады новую простоту (доб­ро—зло, Друг—враг, «фронт», «верность себе», «единение и спло­ченность»), со своей стороны, прошли через современную и нигилистскую школу изощренности, блефа и обмана, массам пред­стояло выяснить для себя слишком поздно. Столь простые на сло­вах «решения», «позитивное», новая «стабильность», новая сущ-ностность и надежность — ведь все это структуры, которые в «под­водной», незримой части своей еще более сложны, чем те сложности

современной жизни, за рецепт против которых они выдаются. Ведь они — защитные и реактивные образования и структуры, составленные из современных опытных познаний и отрицаний их. Антимодерн куда как современнее и сложнее, чем то, что он от­вергает, и уж в любом случае он мрачнее, глуше, брутальнее и циничнее.