Критика цинического разума

Мошенники изобретают криминальные варианты того, что официально именуется карьерой. Ведь они делают карьеры, но иначе, чем интегрированные члены общества. Ими движут «свое­образные» внутренние мотивы, сравнимые с теми, которыми бы­вают движимы игроки, альпинисты, охотники, и они становятся, по большей части, невольными жертвами своих собственных та­лантов, среди которых выделяются ловкость и предприимчивость, красноречие, шарм, способность нравиться, чувство ситуации, находчивость, присутствие духа и фантазия. Они столь же хоро­шо владеют искусством риторики, сколь и искусством пантоми­мы. Они часто подпадают под влияние сильной динамики их «ору­дия речи» и тяги покрасоваться на публике, которые проистека­ют из способности воспринимать собственные фантазии с крайне убедительной степенью достоверности и подходить ко всем ве­щам с одной меркой — как их можно сделать и «провернуть». Своим поведением они — в высшей степени успешно — раз­мывают повседневные онтологические границы между возмож­ным и действительным. Они — изобретатели в экзистенциаль­ной сфере.

Далее Вульфен затрагивает деликатную сторону темы: он про­слеживает ее связь с общественными и политическими феноме­нами. То, как он это делает, создает впечатление, что он видит самое главное, но не хочет прямо говорить об этом. Так, он мимо­ходом упоминает о мошеннической стороне всякой современной рекламы и о «несерьезной» стороне в современном мире бизнеса

вообще, где есть банкроты, которые за три дня до объявления о своем банкротстве одевают жену и дочь «еще разок в бархат и шелка» и транжирят деньги до самого прихода полиции. Вуль-фен даже усматривает в мошенничестве определенный социально-политический протест, потому что аферистами нередко становят­ся дети из бедных семей, которые таким образом воплощают при­сущую каждому человеку мечту — «выйти в люди». Однако автор избегает бросать взгляд на актуальную общественную ситуацию и на недавнее политическое прошлое. Он не только умалчивает об инфляции со всеми ее ментальными последствиями; не только обходит молчанием мошенническую, располагающую к импрови­зациям и полную горячечных «фантазий» атмосферу 1923 года. Автор ничего не говорит и о конкретном политическом примене­нии своей культурной криминалистики. Правда, он указывает на Наполеона, который был азартным игроком и «шутом своего сча­стья», но этот пример был вполне «благопристойным» и «благо­намеренным» для немца того времени, к тому же образ Наполео­на и без того напрашивался, так сказать, «носился в воздухе». Однако кайзера Вильгельма II автор скромно обходит стороной. Такого рода ассоциации — по меньшей мере, на публике — не к лицу бывшему прокурору. Однако само собой разумеется, что исследование этой темы должно указывать и на то, что осталось недоговоренным, коль скоро речь идет о серьезных связях между аферизмом и обществом, лицедейством и политикой. Выражение мечтаний и фантазий в величественных позах со времен Виль­гельма II стало заметным элементом немецкой политики *. В но­ябре 1923 года в мюнхенском путче Гитлера—Людендорфа впер­вые неудачно заявила о себе ассоциация «народных» аферистов. Именно Томас Манн, который, точно чувствуя изменения в политическом климате, выпустил как раз в 1922 году (в раннем варианте) роман о Феликсе Круле — великолепную историю мо­шенника, подверг рассмотрению и политико-символический ас­пект феномена аферизма. Начиная с итальянской новеллы «Ма-рио и чародей» (1930) традиционные «томасманниады» о худож­никах и буржуа, об артистах и шарлатанах, о неоднозначности «представляющей» жизни человека искусства — между почетом лауреата и скитаниями ярмарочного фигляра в «зеленом вагончи­ке» — обретают новое измерение. Его взгляд простирается те­перь и на поле политики, делая современных демагогов, гипноти­зеров и заклинателей масс узнаваемыми братьями-близнецами актеров и художников. Рассказ Томаса Манна — это далее всего проникший зонд литературной диагностики эпохи ^; с его помо­щью исследуются лицедейски-шарлатанские переходные сферы, лежащие на границе между политическим и эстетическим, меж­ду идеологией и актерством, между соблазнением публики и уго-

ловщиной. Позднее Манн даже пишет набросок под провокаци­онным заголовком: «Собрат Гитлер».