Критика цинического разума

Экскурс 7. Спектральный анализ глупости

Мы тем глупее в наших действиях, чем менее мы несведущи.

Шарль Рише, 1921

С появлением мошеннических амбивалентностей в современную эпо­ху претерпевает изменение общественное «хозяйство» интеллекта. Почти незаметно и тем не менее драматически изменяется соотно­шение интеллекта и глупости. Глупость утрачивает свою кажущуюся простоту и бесхитростность, в ней больше не видят некоего первич­ного состояния непросвещенных голов, но усматривают многознач­ный в себе самом, даже прямо-таки волнующе-притягательный в своей сложности феномен. Как только социальная психология заня­лась исследованием обмана и мошенничества, в эти рассмотрения была вовлечена и «глупость» — как феномен, выступающий необ­ходимым дополнением к обману. «Больше нет ничего простого» — даже глупости. Таков, вероятно, самый печальный из триумфов Просвещения.

В свете рефлексии феномен глупости выделяется из повседнев­ного мышления и всесторонне освещается теоретически. Он оказы­вается при этом особым случаем стремления к подчинению и упрям­ства. Обман сам по себе не представлял бы ровным счетом ничего без в высшей степени острой готовности обмануться у так называе­мой жертвы._ Уже в относящейся к началу Нового времени книге «Зеркало дураков» Себастьяна Бранта (1494—1533) эта структура описывается так: Mundus vult dedpi, ergo dedpiatur. Мир хочет быть обманутым, следовательно, он должен быть обманут. Таким образом, теория дурака с самого начала признает в нем наличие са­мостоятельного и активного элемента (vult). Stultitia * не является

невинной, но содержит аспект фальшивой наивности, которая при­суща тому, кто позволяет считать себя дураком и соответствующим образом с собой обходиться. Это и подвергается агрессивному вы­смеиванию: высмеивание — это фермент европейской сатирической традиции.

В XX веке скандальный контраст между разумными нормами Просвещения и неразумностью человеческих отношений требует те­оретических обоснований, которые выходят за пределы сатиричес­ких учений мудрости и поднимаются на более высокую ступень. Без сомнения, здесь многого достиг психоанализ, исследовав психогене­тику и психодинамику феномена глупости. И он тоже продолжает «разматывать» мотив желания-быть-обманутым; он обнаруживает и раскрывает в глупости совершенно субъективный смысл.

Поучительнейший документ, свидетельствующий о начинаю­щейся теоретизации глупости, представляет собой небольшое юмо­ристическое произведение Шарля Рише (1850—1935), всемирно из­вестного физиолога и психолога, выступавшего также в роли басно­писца и принадлежавшего к числу светил французского ученого мира — он был лауреатом Нобелевской премии. Написанный в 1921 году, этот трактат был сразу же переведен на немецкий язык: «Человек глуп. Сатирические картинки из истории человеческих глу­постей». Рише — классический представитель буржуазного типа ученых времен Третьей республики, радикальный рационалист, про­светитель и педагог, которому были присущи убедительное ехидство и мягкая человечность. Можно предположить, что этим поздним произведением он хотел выразить свой ужас от исчезновения гума­низма, которое продемонстрировала Первая мировая война. Напи­сано оно в солидном буржуазном стиле, но очень по-французски: автор рискованно балансирует на лезвии бритвы между предельной ясностью и банальностью. При этом пышно расцветают всякого рода наивные цинизмы, для понимания которых было бы полезно при­нять во внимание, что автор — профессиональный медик. К этому же следует добавить, что Рише, заканчивая свои жизненные труды, уже не чувствует необходимости быть более духовным, чем того тре­бует повод для его рассуждений. То, что Рише говорит о Первой мировой войне, звучит столь же цинично, сколь и беспомощно:

Итак, я проклинаю войну не из-за убитых и не из-за развалин. Мертвых заменят те, кто родится, и они заново отстроят разрушенное! Вырастают же на месте вырубленных деревьев другие, сменяется новым собранный урожай. Но есть одна тревожащая реальность, которую ничто не сможет изгладить из веч­ности времен: это — великая печаль. <...>

Пятнадцать миллионов мертвых не такая уж большая беда, и уж менее всего — для мертвых: ведь мертвые уже не испытывают никаких страданий... Вместо пятнадцати миллионов убитых на свет родятся пятнадцать миллионов детей, и все уравновесится. Но остались сотни миллионов скорбящих, сотни миллионов страдающих, для которых навсегда померкла всякая радость,— это что-то да значит! (Рише имеет в виду тех, кто остался жить.)