Критика цинического разума

В своем эссе «Культурная позиция актера» (1919) Людвиг Ру-бинер, один из глашатаев экспрессионистского активизма, конста­тирует у актеров как профессиональной группы наличие буржуазно­го стремления к успеху и преуспеванию. Буржуазия перестала ис­пытывать презрение к этому сословию. Но презрение к актерам вообще не исчезло: сегодня к актерам относятся с «инстинктивным пренебрежением» «борющиеся классы». По мнению Рубинера, за этим стоит нечто такое, что много хуже презрения, а именно

недоверие к деятелю искусства, «неверие в то, что на него можно положиться, недоверие к его характеру, что приводит к отказу счи­тать актера своим собратом и соратником в борьбе. Ведь сегодня уже нет никаких возможностей для лавирования: либо ты принадле­жишь реакции, либо — революции. Пришло время выбора. А актер еще не выбрал»*.

По Рубинеру, актеры всего лишь «более или менее откормлен­ные обитатели зверинца» буржуазии, предназначенные для развле­чения публики, это агенты, занятые целенаправленным отвлечением от действительной борьбы. Они «кастрированные петухи-каплуны», рабы, предназначенные развлекать, продажные шуты, обреченные на «недочеловеческое существование»,— из-за их двойственной по­зиции в буржуазной культуре. На них падает подозрение в асоци­альное™ — тяжкое и невыносимое подозрение в глазах тех, кто говорит на языке «человека грядущего». Рубинер проклинает бур­жуазных актеров, взывая к новой социальности, указывающей в будущее: «новое сообщество», новое человечество. В его пользу сде­лает выбор лишь тот актер, который прекратит только «охотиться за ролями» и благодаря этому снова станет полноценным человеком, обладающим собственным характером и заслуживающим уважения сограждан. Лозунг Рубинера: «Характер снова в цене» (S. 323). В новом обществе, по его мнению, исчезнет тот тип актера, который существовал доныне, а на его место встанет «дилетант», превосхо­дящий его в духовном отношении, «выразитель мнения народа», с появлением которого придет к концу «эпоха проституирования ак­теров». Текст Рубинера читается как документ нового социалисти­ческого морализма, пик которого приходился на горячие месяцы после падения кайзеровского режима — к тому же у него за спиной стояла молодая русская революция.

Было бы излишне комментировать текст Рубинера; от этого нас избавило само последующее развитие событий, которое показало, что ключевая тенденция социальной психологии оказалась противо­положной: не актеры обрели твердые характеры, а «твердые харак­теры» все более и более превращались в актеров. Но из миллионов маленьких историй, складывающихся в большую, я бы хотел приве­сти одну, рассказанную Густавом Реглером. Она дает почувствовать атмосферу угара, царившую в среде видных берлинских коммунис­тов, которые тогда еще верили, что смогут с помощью голой ритори­ки оказать сопротивление победному шествию фашистов; мы опи­сываем события 28 января 1933 года, случившиеся за два дня до роковой даты.

День 28 января 1933 года был последним гротескным днем в Берлине. Канторович варил свою густую овсянку, когда я зашел к нему, чтобы спра­виться о почте... Я нашел в ней приглашение на «Зеленую неделю» — выс­тавку продукции сельского хозяйства. «Спроси Девальда,— сказал Кантро-вич,— он вчера побывал там».

Девальд, актер без ангажемента, вышел из кухни, надул щеки, выпятил живот, вставил в глаз монокль и принялся паясничать. «Зрелище просто ис­ключительное! Бестия наглеет. Производит слишком много овощей, ест мень­ше хлеба. Скоро все будет иначе... Четырнадцать лет марксизма закончились, не правда ли?» Теперь Девальд пародировал уже не помещика-юнкера из Во­сточной Пруссии, он имитировал голос Гитлера. Канторович помешивал свою кашку, которой он каждое утро приписывал целительное воздействие на орга­низм, говоря, что она нейтрализует яд ночных сигарет. Девальд спустил на лоб челку. «Я уже достаточно долго ждал! — завопил он.— Я стану канцлером с мухой под носом. Моя челка очарует всех немцев. Мои мешки под глазами станут новым идеалом красоты... Социал-демократы заползут у меня в мы­шиную норку. Коммунисты будут протестовать по квартирам...»

«Э!» — сказал Канторович и посмотрел слегка озабоченно на охальника, во всех насмешках которого сквозило что-то пророческое.

«Я не потерплю никаких возражений! — монотонно, но тем не менее истерично закричал Девальд, изображая „фюрера".— Нет никакого пролета­риата, это добро я отправлю в Москву, есть немецкий народ, и он последует за мной в самые худшие бедствия и в самую глубочайшую нужду, потому что у него есть верность, и он признает своего вождя, и он любит, когда ему хоро­шенько пинают под зад. Этот Шляйхер уже месяц и двадцать четыре дня находится у кормила, которое принадлежит мне... Но уж я задушу эту не­мощь, не пройдет и недели, как на Вильгельмштрассе будет одним генералом меньше, там будет великий вождь — и да поможет мне моя муха под носом и моя челка...»