Критика цинического разума

Цинизм проявляется здесь в форме траура; он выражает ужас мягкого человека-рационалиста, испытываемый при виде человечес­кого общества, которое оказалось неспособным понять, что война — это величайшая глупость. Рише объявляет, что для него унизитель­но принадлежать к столь примитивному роду человеческому. О homo sapiens, описанном в системе Линнея, больше не может быть и речи. Рише заменяет это определение новой антропологической дефиници­ей: homo stultus. Ведь животные, по его мнению, значительно умнее. Обезьяна может научиться, подобно англичанам, играть в крикет; но человек все никак не поймет, «что мир предпочтительнее войны».

Движимый чувством горечи, старый человек разворачивает па­нораму человеческих глупостей: наказание себе подобных вырыва­нием языка, обряд обрезания, кастрация, обет безбрачия, культ вла­стителей, раболепие, разделение общества на классы, наркотики, алкоголизм, курение табака, моды, ювелирные украшения, война и гонка вооружений, суеверия, бой быков, уничтожение целых видов животных, выведение лесов, протекционистские пошлины на това­ры, болезни, возникающие от легкомыслия, и т. п. При этом его работа не свободна от множества тривиальных рассуждений, вы­держанных в набившем оскомину просветительском стиле XIX сто­летия, которые не без оснований резко критиковались оппонентами как «просветительские пошлости», не говоря уже об откровенных расистских глупостях, типа рассуждений об умственной неполноцен­ности негров и культурной ничтожности желтой и краснокожей рас.

Поразительно видеть, как старый ученый вдруг переходит на язык античного кинизма, стоит только ему завести речь на тему, ко­торая была пробным камнем в древних учениях мудрости,— об от­ношении мудреца к смерти. Подобно античным киникам и материа­листам Рише ратует за независимо-безразличное отношение к соб­ственной смерти — в той же мере, в какой он признает глубокую скорбь по ушедшим из жизни любимым людям. Всякий культ мер­твых он называет глупостью и суеверным отчуждением. Мертвое тело как «бренная гнилая оболочка» не заслуживает ровно никакого почтения. В классической манере — словно вдохновляясь киничес-кими и стоическими источниками — Рише учит, что умирать надо гордо, с достоинством; он восхваляет смерть Сократа как достой­ный человека образец окончания жизни: по его мнению, это была веселая эвтаназия — в отличие от мучительной дистаназии, на ко­торую обрекали умирающих врачи его времени.

Что же касается моего собственного трупа, то я торжественно объявляю, что его можно отправить на живодерню, сжечь в крематории, закопать в зем­лю или использовать для анатомических исследований,— мне это совершенно безразлично, и я настоятельно прошу своих родных и близких не испытывать никаких переживаний по этому поводу.

Такой дух мышления, напоминающий античный, не может, од­нако, скрыть, что и произведение Рише неразрывно связано с со-

временными сумерками «глупости». Ведь оно показывает строгую зависимость феномена глупости от процесса развития интеллекта; глупость — это упрямство противодействия, отказ принять его, воля-ничего-не-менять, которые развиваются параллельно с Просве­щением...

Ведь там, где вообще не наличествует никакого разума, нельзя и быть неразумным! Но чем более человек наделен разумом, тем более он склонен утонуть в море глупостей!

В афоризмах почти забытого сегодня романиста и психоанали­тика Эрнста Вайсса, написавшего книгу «О сладострастности глу­пости» (1938), можно услышать отклик на тезисы Рише, дополня­ющий и обогащающий их. Там, где Рише еще классически цитирует mundus unit detipi, Вайсе, перекликаясь с Ницше, говорит о «воле-к-ночи»* как об общей регрессивной тенденции («стремление пога­сить всякий свет, стремление улечься и забыться, стремление сде­латься глупым»).

Это то, что должен принимать в расчет исследователь массовой психологии, если он желает вести речь о фашизме: «В глазах глупца Бог — глуп. Народ хочет глупого Бога. Бог, который разбирался бы в химии и в теории относительности, был бы ему не по сердцу. Лю­тер сказал: Deus stultissimus. Эти слова мог бы сказать Гитлер, если бы он знал латынь».

Экскурс 8. Актеры и характеры

Ведь это маскарад, а вовсе не реальность! Вы ведь не вылезаете из маскарадных костюмов! И. Рот. Бегство без конца. 1927

Вновь организующееся после войны пролетарско-революционное движение было обеспокоено ироническими метаморфозами буржуа­зии. В буржуазной культуре обрел законченность предсказанный Ницше вездесущий актерствующий тип, создающий ее атмосферу. И точно так же, как буржуазия во времена ее восходящего развития в борьбе против феодализма противопоставила аристократическим цинизмам свою мораль, требовавшую твердого и неизменного ха­рактера, выразители интересов революционного движения вновь воспроизвели антитезу твердого характера и актерства.