Критика цинического разума

рациональности, уже с давних пор такова, что ее невозможно охва­тить единым взглядом. То «разрушение разума», которое Георг Лу-кач, например, атаковал как «иррационализм» в современном бур­жуазном мышлении, заключает в основном своем импульсе совер­шенно правомочное движение «другого» вида интеллекта, стремящегося освободиться от естественнонаучно-рационалистичес­кой гегемонии. Скверно при этом было только одно — то, что ир­рационализм от Бергсона до Клагеса воспринимал себя слишком все­рьез. Он нагрузил себя серьезными притязаниями и избрал тяжело­весный тон проповеди там, где как раз к месту была бы великая философская клоунада. Произведения, отмеченные ярко выра­женным иррационализмом, часто отличает смесь теоретизирую­щей унылости и важничания. Правда, Бергсон хоть написал ра­боту о смехе. ,

Буржуазное принуждение к серьезности подорвало сатиричес­кие, поэтические и иронические возможности иррационализма. Тот, кто видит «другое», должен и говорить о нем по-другому. А тот, кто преподносит «понятое» им по ту сторону узко рационального ис­ключительно с таким притязанием на значимость, которое свойствен­но серьезнейшему познанию, разлагает то и другое, иррациональное и рациональное. Так, Готфрид Бенн попал в самую точку, сказав об оракулах иррационализма; в Германии мыслителей, неразвитость языка которых не позволяет им создать собственную картину мира, имеют обыкновение именовать провидцами.

Многое из этого с давних пор было ведомо откровенному и по­следовательному консерватизму. При всех его причитаниях о зло­вещей сущности прогресса, зачастую представлявших собой чис­тейшую демагогию, он всегда знал, что вид знания, сложившийся в Новое время, имеет весьма мало общего с тем состоянием челове­ческой зрелости, которую традиция всех великих учителей именует мудростью. Мудрость не зависит от степени технического покоре­ния мира; напротив, последняя предполагает, что необходима пер­вая, особенно тогда, когда процесс развития науки и техники ведет к безумным последствиям — как мы это наблюдаем сегодня. С помо­щью буддистского, даосского, раннехристианского, индийского и ин­дейского интеллектов невозможно построить никаких конвейеров и космических спутников. Однако в современном типе знания сошло на нет то неусыпное внимание к жизни, которое порождало древние учения мудрости, заставляя их вести речь о жизни и смерти, любви и ненависти, противоположности и единстве, индивидуальности и вселенной, мужском и женском. Один из важнейших мотивов в про­изведениях, посвященных мудрости,— предостережение от ложно­го ума, от чисто «головного» знания и учености, от мышления, наце­ленного на обретение власти и силы, а также от интеллектуального зазнайства.

III. Попытки ломиться в полуоткрытую дверь

Несмотря на все торможения, провалы и сомнения в собственных силах, Просвещение в ходе развития высвободило мощный потен­циал рефлексии. Это невозможно не признать даже на сегодняшней фазе его развития, которая характеризуется деморализацией. Сци-ентизация, психологизация и влияние школьного образования на значительные сферы общественной жизни перенесли мощные сред­ства рефлексии прежде всего в головы интеллигентных слоев и в головы представителей средних этажей государственного здания. Диффузия власти в современном государстве привела к чрезвычай­ному распространению властного знания, которое, как это было изоб­ражено выше, в то же время возвело в ранг диффузного коллектив­ного менталитета цинизм знания о власти, то есть самоопроверже­ние морали и отбрасывание воззрений, далеких от жизни. Здесь мы снова приходим к исходному тезису: неприязнь к культуре проявля­ется сегодня как универсальный диффузный цинизм.

С диффузией цинизма, превратившегося в коллективный мен­талитет интеллигенции, в поле тяготения государства и властного знания, терпят крах прежние моральные основания для критики идео­логий. Как констатирует Вальтер Беньямин в афоризме 1928 года (см. предисловие), критики уже давно слились воедино с критикуе­мыми и всякая дистанция между ними, которая могла бы обеспечи­ваться благодаря морали, была утрачена из-за всеобщего расслабле­ния и сползания в не-мораль, полумораль и мораль «выбора мень­шего зла». Образованные и информированные субъекты сегодня спокойно, не испытывая никаких потрясений, просто принимают к сведению основные образцы критики и способы разоблачения. На­личие таких образцов критики воспринимается сегодня скорее как лишнее доказательство удручающей сложности мировых связей, чем как импульс для экзистенциального самопостижения. Спрашивает­ся: кто же еще продолжает оставаться просветителем сегодня? Воп­рос чересчур прямой, чтобы быть приличным.