Критика цинического разума

Самоопровержение Просвещения — это результат новейшей исто­рии, которая уничтожила все прекрасные иллюзии о «разумном Ином». Просвещение неизбежно будет сходить с ума, избирая прин­цип Левизны,— до тех пор, пока он воплощается в действитель­ность через системы деспотизма. Суть Просвещения — предпочи­тать принцип свободы принципу равенства. Просвещение не смо­жет упорно не замечать того факта, что социализм, которому принадлежали его симпатии, утратил невинность почти в той же мере, в какой ее утратило то, против чего он первоначально выступал. «Ре­ально существующий социализм» в том виде, в каком он существует сегодня, в известной степени делает излишним вопрос о различии

левого и правого. Он, конечно, отличается от капитализма, суще­ствуя в доступных научному познанию формах, которые могут иметь свои преимущества и недостатки. Но с капитализмом — равно как и с любым политико-экономическим строем — его роднит нечто общее: почерк жестокой реальности, которая никогда не может быть левее или правее себя самой и которая даже тогда, когда она сотво­рена нами, всегда такова, какова она есть. «Левой» или «правой» по отношению к реальности может быть только мораль. Реальность же, в той мере, в какой она затрагивает нас, может быть приемлемой или ненавистной, сносной или невыносимой. И сознание имеет лишь два варианта для выбора — принимать реальность или не принимать. Говоря предельно просто, именно это и проясняет критика циничес­кого разума. Однако не так-то просто понять, исходя из этого, смысл ныне происходящей деморализации. Деморализация может проис­ходить только там, где существует мораль, пробуждение и освобож­дение от иллюзий и грез может наступить только после пребывания в их плену. Вопрос стоит так: не приближаемся ли мы, переживая деморализацию, к истине?

Мы и в самом деле оказались в сумерках, в которых не видны жизненные ориентиры. Чувство жизни у современной интеллиген­ции — это чувство людей, которые не способны понять мораль­ность аморальности, потому что это кажется им «чересчур уж про­стым». А поэтому ни один человек не ведает, ориентируясь на свой внутренний опыт, каким образом и в каком направлении все будет развиваться дальше.

В циническом сумеречном свете, окружающем впавшее в недо­верчивость Просвещение, возникает специфическое, уникальное чувство безвременья — чувство, в котором соединились стремление лихорадочно действовать и растерянность, желание что-то предпри­нять и уныние, чувство, которое не может вырваться из круговерти повседневной суеты, которое отчуждено от истории и отвыкло радо­ваться будущему. День завтрашний видится в двойственном свете. С одной стороны, он вроде бы не сулит ничего особенно нового, с другой — может обернуться катастрофой, а между этими двумя возможностями живет маленькая надежда на то, что все обойдется и образуется. Прошлое либо становится балованным ребенком, с ко­торым носится академическая наука, либо приватизируется вместе с культурой и историей, превращаясь в лавку старьевщика, где собра­ны курьезные миниатюры, свидетельствующие, что когда-то уже все было. Самый большой интерес еще вызывают жизнеописания лю­дей былых времен и давно забытые цари, а среди них в первую оче­редь фараоны — как вечно живые и комфортно устроенные трупы, с которыми мы можем отождествить себя.

Принципу надежды противопоставлен принцип «ловить мо­мент», «жить здесь и сейчас». По пути на работу люди мурлыкают песенки типа «Не жди лучших времен» или «Бывают дни, когда я