Критика цинического разума

Что же теперь? В пятом предварительном размышлении, кото­рое представляет собой введение в собственно исследование основ цинического разума, я хочу попытаться прямо указать на источник Просвещения, в котором кроется тайна его жизнеспособности — дерзость.

5. «В поисках утраченной дерзости»

Боязливый зад редко пукнет весело. Лютеровская сентенция

Возражение, прыжок в сторону, веселое недове­рие, страсть к насмешкам — это признаки здоро­вья: все безусловно предопределенное относится к области патологии.

Ф. Ницше. По ту сторону добра и зла

Вы наложили свои руки на всю мою жизнь — так пора распрямиться во весь рост и выступить про­тив вас...

Дантон на суде

I. Греческая философия дерзости: кинизм

Античный кинизм, по крайней мере в первоначальном, греческом варианте, дерзок принципиально. В его дерзости заключается ме­тод, который заслуживает того, чтобы его исследовать. Совершенно несправедливо этот первый действительно «диалектический мате­риализм», который был также экзистенциализмом и стоял вро­вень с великими системами греческой философии, созданными Пла­тоном, Аристотелем и стоиками, рассматривается или оставляется без внимания как простая сатирическая выходка, как наполовину веселый, наполовину непристойный эпизод. Kynismos открыл вид аргументации, с которым серьезное мышление никак не может спра­виться по сей день. Разве не грубость и не гротеск — ковырять в носу, когда Сократ заклинает своего демона и говорит о божествен­ной душе? Разве нельзя признать нетривиальным то, что Диоген в качестве возражения против платоновского учения об идеях с шу­мом пускает ветры — или, возможно, «пукливость» есть одна из идей, которую бог выпустил из себя в ходе своей космогонической медитации? И что скажешь, когда этот философствующий городс­кой бродяга отвечает на утонченное по смыслу платоновское учение об эросе тем, что публично занимается онанизмом?

Для понимания этих, выглядящих извращенными и провокаци­онными, выходок стоит поразмыслить над принципом, который вызывает к жизни учения о мудрости и который античность считала само собой разумеющимся до тех пор, пока ее не разрушили совре­менные процессы развития. У философа, то есть у человека, которо­му свойственны любовь к истине и любовь к сознательной жизни, жизнь и учение должны находиться в соответствии друг с другом. Центральным пунктом всякого учения было то, что воплощается в реальность приверженцами этого учения. Это можно понять непра­вильно, в духе идеализма,— будто смысл философии состоит в том, чтобы направлять человека на путь, ведущий к недостижимым иде­алам. Однако если философ самим собой призван жить так, как он

говорит, то его задача в критическом смысле является гораздо боль­шей: ему надо говорить так, как он живет, говорить о том, что со­ставляет его жизнь. С незапамятных времен каждому идеалу прихо­дится материализоваться, а каждой материальности — идеализиро­ваться, чтобы действительно быть для нас центральной сущностью. При таком элементарном взгляде разделение личности и вещи, тео­рии и практики вообще оказывается вне поля зрения — ведь это было бы знаком омрачения истины. Воплотить учение в себе означа­ет превратить себя в посредника, через которого оно говорит. Это как раз противоположность тому, чего требует речь с позиций мора­ли в защиту строго руководствующейся идеалами деятельности. Пребывая в повиновении тому, что можно воплотить в собственной жизни, мы остаемся защищенными от моральной демагогии и от террора радикальных, нежизнеспособных абстракций. («Что есть добродетель без террора?»— так вопрос не стоит, а стоит он так: «Что есть террор, если не последовательный идеализм?»)