Крошка Доррит. Знаменитый «роман тайн» в одном томе

Чувствуя его раздражение, она не стала спорить, только тихонько прижалась к его плечу. Он вдруг свесил голову и задремал, но через минуту встрепенулся.

– Фредерик, – сказал он, обращаясь к брату, стоявшему по другую его сторону, – советую тебе немедленно лечь в постель.

– Нет, Уильям, я посижу с тобой, пока ты будешь ужинать.

– Фредерик, – возразил он, – я прошу тебя лечь в постель. Я настаиваю на том, чтобы ты сейчас же лег в постель. Тебе – кхм – давно уже пора быть в постели. Ты такой слабый.

– Ну, ну, ну! – сказал старик, готовый на все, лишь бы сделать брату приятное. – Ты прав, Уильям. Я в самом деле слаб.

– Мой милый Фредерик, – произнес мистер Доррит с неподражаемым чувством превосходства над дряхлым и немощным братом, – в этом не приходится сомневаться. Мне крайне грустно видеть, как ты ослабел. Кха. Это для меня большое огорчение. Кхм. Я нахожу, что у тебя совсем больной вид. Такой образ жизни не по тебе. Нужно больше думать о своем здоровье, больше думать о своем здоровье.

– Так мне пойти лечь? – спросил Фредерик.

– Сделай милость, Фредерик, – сказал мистер Доррит. – Ты меня этим крайне обяжешь. Покойной ночи, брат. Надеюсь, сон подкрепит тебя. Мне решительно не нравится твой вид. Покойной ночи, мой милый. – Отпустив брата с этим сердечным напутствием, он снова задремал, прежде чем тот успел дойти до порога; и если бы не дочь, ткнулся бы прямо в огонь головой.

– Твой дядя стал совсем плох, Эми, – сказал он, сразу же очнувшись. – Бормочет что-то – кха – так, что нельзя разобрать, а порой – кхм – и вовсе заговаривается. Я его – кха-кхм – еще таким не видел. Не болел ли он тут без меня?

– Нет, отец.

– Он очень – кха – переменился, верно, Эми?

– Я как-то не замечала, отец.

– Очень одряхлел, – сказал мистер Доррит. – Очень одряхлел. Мой бедный добрый Фредерик, видно, что его силы падают с каждым днем. Кха. Даже если вспомнить, каким я его оставил, он – кхм – заметно одряхлел.

Ужин, накрытый здесь же, на маленьком столике, у которого он давеча увидел Эми за вышиваньем, отвлек его мысли от брата. Она села рядом, по старому, давно уже забытому обыкновению. За столом никто не прислуживал, и она сама подавала ему еду, наливала вино в стакан, как всегда делала это в Маршалси. Впервые после перемены в их судьбе ей выпала такая возможность. Она избегала смотреть на него, чтобы не вызвать новой вспышки гнева; дважды в течение ужина она замечала, как он вдруг вскидывал на нее глаза и тотчас же оглядывался по сторонам, будто спешил убедиться, что это не та комната, в которой они коротали долгие тюремные вечера. И оба раза он ощупывал рукой голову, словно искал свою старую черную ермолку – хотя сей заслуженный головной убор так и не увидел свободы и, безжалостно брошенный в стенах Маршалси, до сих пор совершал прогулки по двору на чьей-то голове.

Ел он мало, но за столом сидел долго и не раз снова заводил разговор о печальном состоянии брата. Сокрушаясь и сетуя, он, однако, был довольно беспощаден в подборе выражений. Приходится сознаться, говорил он, что бедный Фредерик – кха-кхм – выжил из ума. Да, иначе не скажешь: именно выжил из ума. Несчастный! Страшно даже подумать, каково было Эми выносить его общество – слушать бессвязное и бессмысленное бормотанье бедняги, да, бессвязное и бессмысленное бормотанье; она бы, верно, пропала с тоски, если бы не спасительное присутствие в доме миссис Дженерал. Весьма прискорбно, повторил он с прежним удовольствием, что эта – кха – достойнейшая особа захворала.

Все, что он говорил и делал в тот вечер, вплоть до самых незначительных мелочей, Крошка Доррит любовно сохранила бы в памяти, даже если б не появилось у нее впоследствии причины запомнить этот вечер на всю жизнь. Она не могла забыть, как он упорно гнал от нее, а может быть, и от себя, навязчивую мысль о прошлом, стараясь заслонить эту мысль рассказами о богатстве и пышности общества, окружавшего его в Лондоне, о высоком положении, которое теперь прочно занял он и его семья. Но в его речах, во всей его повадке – это тоже запомнилось ей на всю жизнь – сквозили два противоречивых стремления, уживавшихся рядом; он словно хотел доказать, что она ему вовсе не нужна, что он отлично обходится без нее; и в то же время чуть ли не упрекал ее в том, что она мало беспокоилась о нем, пока он был в отсутствии.

Толкуя об истинно королевском блеске приемов мистера Мердла и о всеобщем поклонении перед этим новоявленным монархом, естественно было вспомнить про его супругу. И если ход мыслей мистера Доррита в этот вечер не всегда отличался последовательностью, то в данном случае ничего удивительного не было в том, что он без всякого перехода осведомился, здорова ли миссис Мердл.

– Она здорова и на будущей неделе уезжает.

– В Англию? – спросил мистер Доррит.

– Не сразу. Она собирается пробыть в путешествии несколько недель.

– Большая потеря для Рима, – заметил мистер Доррит, – и большое – кха – приобретение для Лондона. В особенности для Фанни, и – кхм – вообще для – кха – высшего света.