Крушение Римской империи

Целые деревни, например, обратились к местным армейским офицерам за «патронажем». Поскольку эти военнослужащие были готовы изгонять официальных имперских сборщиков налогов, такая практика вначале была объявлена незаконной. Однако в 415 г., по крайней мере в нескольких провинциях, такой патронаж был разрешен при условии, что патроны принимали на себя ответственность на полноту сбора налогов в конкретной деревне.

Куда большее число деревень — особенно на Западе — вместо солдат выбирало местных землевладельцев в качестве патронов. И так поступали не только деревни, но и многочисленные «единоличники»: большей частью мелкие фермеры, люди, обреченные на нищету, забросившие свои участки земли и отправившиеся под защиту стен ближайших крупных поместий, где они оставались до конца своей жизни. Массовое перемещение населения, вызванное непереносимыми требованиями государства, стало одним из важнейших социальных движений того времени.

Земельные магнаты были рады заполучить этих бездомных людей, поскольку на селе не хватало рабочих рук. Вот почему, заявлял Сальвиан, «бедняки безоговорочно капитулировали перед богачами». Действительно, это была самая настоящая безоговорочная капитуляция. Люди могли быть уже по уши в долгах перед новым хозяином, прежде, чем они попали в стены его поместья. В любом случае, впоследствии они должны были платить ему ренту в деньгах, либо фиксированные платежи натурой, либо сдавать часть урожая, который им было разрешено выращивать на его земле, либо иногда служить вольнонаемным работником. О безопасности, стабильности, гарантиях от произвола они могли только мечтать. Хуже всего то, что после их побега с собственных владений, правительство настаивало на продолжении уплаты ими налогов с тех участков земли, которые они навсегда забросили.

Как раз в таких случаях их новые лендлорды оказывались крайне необходимыми, поскольку, как и военные патроны, местные властители были готовы дать от ворот поворот сборщикам налогов; в обмен они получали полное подчинение бесправных людей, отдавших себя на их милость. Но затем лендлорды нашли взаимопонимание с правительством, и дело было сделано: отказники обнаружили себя в налоговых списках по новому месту жительства.

Диоклетиан для того, чтобы упростить сбор огромных налогов, в которых он нуждался, принудительно прикрепил всех жителей сельских районов к тем местам, где они были зарегистрированы, и запретил им когда-либо покидать эти места. В соответствии с этим принципом (лендлорды с ним согласились) сборщики налогов снова получали свободу действий при условии, что они будут взимать налоги с арендаторов, включая те семьи, которые недавно попали в поместья землевладельцев.

Валентиниан I строго запретил арендаторам сниматься с места без разрешения их лендлордов, а Феодосии I выразился еще яснее:

…Для того, чтобы арендаторам не казалось, что они освобождены от налогов и могут странствовать везде, где только пожелают, они должны быть связаны правилом изначальности, по которому, хотя и являются свободнорожденными, должны тем не менее рассматриваться рабами той земли, на которой родились, не имеют прав самовольно покидать ее или менять место жительства, а землевладелец должен осуществлять свои права по отношению к ним с родительской заботой и властью господина.

Из последующих эдиктов явствует, что любой из тех, кто самовольно покинет места, к которым он приписан, будет рассматриваться совершившим серьезное преступление, акт кражи: «он крадет самого себя».

В законах часто отмечались случаи неповиновения арендаторов упомянутым выше регулирующим актам и их попытки бежать из поместий, к которым они были привязаны, с последующими объединенными усилиями лендлордов и налоговых властей вернуть их обратно. К пятому веку этим арендаторам даже запретили вербоваться в армию. Надетые на них путы еще отличались от тех, которые связывали античного господина и раба, средневекового хозяина и крепостного; но рабы или крепостные были как раз тем, во что они превращались. Им даже не разрешали предпринимать какие-либо действия, направленные против хозяев даже в рамках законов, а унижения, которым их подвергали, как и большинство принуждений, того времени, переходили по наследству.

Единственным утешением для этих людей было то, что законы — это было видно по их неоднократному повторению — исполнялись очень неэффективно, так что лазеек для ухода от них было предостаточно. С какими-то законами они смирялись. Но в целом картина тысяч свободных фермеров, постепенно погружавшихся в полную зависимость, представляла собой печальную реальность.