Крыло беркута. Книга 2

Надежду подкрепил слух о том, что где-то — то ли по эту, то ли по ту сторону Казани, словом, наподалеку от нее — некий Мамыш-Берды, предводитель марийцев, будто бы восстал против воевод царя Ивана. У «хана ханов» уши, как говорится, встали торчком и на душе потеплело. Он тут же повелел направить в ту сторону гонца, дабы выяснил, что за человек этот Мамыш, каковы его намерения на будущее и — самое существенное — можно ли на него рассчитывать как на надежного своего сторонника в войне против русских.

Гонец великого мурзы добрался-таки до Мамыша, но тот завернул его обратно, сказав:

— Немало кровушки марийцев выпили казанские ханы, и я не глупец, чтобы склонить теперь вольную мою голову перед ногайским мурзой. Я против царя Ивана не иду, хочу только создать свое ханство.

Хотя гонец вернулся с не очень-то веселой вестью, Юсуфа она не опечалила. Слова Мамыша: «Хочу создать свое ханство» — вызвали презрительную усмешку. «Как же, дадут тебе создать свое ханство!» — вот что значила усмешка великого мурзы. «Мамыш — уже наполовину мой союзник, надо его полностью склонить на свою сторону», — решил он. Но как? Как его уговорить? Визири на этот допрос в один голос ответили: «Мамыш уговорам не поддастся. Марийцы — очень упрямый народ».

Неожиданно задачу великого мурзы облегчил один из бывших усердных слуг казанских ханов, получивший известность под именем баскака Салкея и отдавший поздней предпочтение ничем не примечательному имени старика Салахутдина. Нещадно обирая подневольные племена, в свое время он и сам разбогател, поставил у Меши дом с подворьем, дабы дожить свой век в уединении и спокойствии, а теперь, несмотря на преклонный возраст, опять зашевелился, возмечтав возродить Казанское ханство.

Марийцы, восстав, возвели на той же Меше, верстах в семидесяти от Казани, крепостной городок, обнесенный земляным валом. Салахутдин, решив воспользоваться этим, попытался сблизиться с их предводителем Мамышем, подарил ему прекрасного скакуна огненно-рыжей масти. Мамыш подарок принял, но раскрыть объятия не спешил. Тогда Салахутдин пустил в ход хитрость.

— Я ведь тоже натерпелся от казанских ханов, половину моего богатства они отняли, а то я разве жил бы так! — начал он и, видя, что Мамыш смотрит на него с сомнением, продолжал: — Правду сказать, так я по рождению — тоже мариец. Ханские армаи увезли меня, малолетнего, и дали мусульманское имя. Отец-то с матерью Салкеем меня назвали, а Салахутдином я стал, когда в их руки угодил…

Это звучало правдоподобно, лицо Мамыша смягчилось.

— А как же ты баскаком стал? Казанский хан марийца к себе приблизил! Удивительно!..

— Чему тут удивляться-то? Ханам злые слуги нужны. Не люди, а звери. А я поневоле злым вырос, плетку из рук не выпускал. Что уж теперь скрывать, сек и правых, и виноватых…

— А если бы тебя самого так?

— В том-то и дело! Чтобы тебя не секли, ты должен сечь. Коль уж попал в ханское окружение, свирепствуй! Проявишь слабость — самого прижмут, а в конце концов и повесят. Не хочешь, чтоб тебя повесили, — вешай других… Сначала-то я армаем был. Верную мою службу заметили, и Мухаммед-Эмин-хан назначил меня баскаком, послал взимать ясак с башкирских племен в долинах Ика, Шешмы и Зая…

Бывший баскак Салкей, назвавшийся Салахутдином, может быть, даже излишне разоткровенничавшись, рассказывал о своем прошлом, а Мамыш ломал голову: «Зачем он льнет ко мне? Чего хочет? Заранее старается угодить, зная, что я стану ханом? Но какую пользу может он принести мне? Он преданно служил прежним ханам, можно этому поверить, да ведь теперь-то служить не сможет. Ни к какому делу этого старикашку уже не приставить…»

Хоть и холодно принял Мамыш Салахутдина, старик не отвязался, вновь и вновь приезжал к нему и зазвал-таки к себе в гости, к устью Меши.

Гость, напоминавший своей внешностью скорее обычного охотника, нежели предводителя восстания, сняв пропахший табачным дымом армяк и причесав желтыми из-за курения пальцами растрепавшиеся волосы, не очень охотно сел на подкинутую хозяином подушку, — видно, сидеть на мягком не привык. Держался он настороженно, но, выпив плошку медовухи, расковался и даже расхвастался:

— У моих марийцев руки золотые. Видал, не успел я сказать «хе», как город построили! Каково? Мое ханство будет ничем не хуже Казанского, понял?..

Салахутдин, будто бы поддерживая его, чуть ли не запел:

— Должно быть, в рубашке ты родился, уважаемый Мамыш-Берды! Всем тебя наделил бог: и умом, и отвагой… Коли дела и дальше так пойдут, все окрестные земли подчинишь себе, станешь предводителем множества племен!

— Не предводителем, а ханом! — поправил его Мамыш.

— Намерения у тебя смелые. Очень смелые. Только…

— Что «только»?

— Признает ли тебя ханом народ? Чтобы утвердиться в этом звании, надо состоять хотя бы в отдаленном родстве с ханами. А есть ли в тебе хоть капля ханской крови?..

Старик, конечно, хорошо знал, что Мамыш родом не вышел. Видя, что гость помрачнел, он хитро улыбнулся.

— Но и нет, так не беда. Важно ведь, как говорится, не слыть, а быть. Можно стать могущественным повелителем и не называясь ханом…