Крыло беркута. Книга 2

— Так, так…

— Чем свободней мир, тем душе просторней…

Татигас-бий кинул насмешливо:

— Уж не клоните ли вы к соединению ваших племен? Коль сговоритесь, пригласите на торжество и нас!

Сказал он это из желания поерничать, нисколько не веря в возможность объединения канлинцев с минцами, но тут же встревожился: а вдруг?.. Нет, не хотел бы Татигас-бий слияния двух сильных племен по соседству со своим, ибо Юрматы тогда будет выглядеть тщедушным подростком рядом с дюжим мужчиной. Чтобы не осталось места соблазну, предводитель юрматынцев, глянув поочередно на Канзафара и на Байбыша, добавил:

— Можно и соединиться. Только ведь две бараньи головы, как говорится, в один котел не втиснуть. Придется тогда одному из вас стать головой, другому — грудью, что ли…

Канзафар промолчал. Прикусив губу, молчал и Байбыш. Но акхакалы принялись обсуждать высказанную Татигасом мысль.

— Племя с племенем, бывает, сходится, бывает, и расходится. Всяко бывает. Но лучше всего, конечно, жить в дружбе и согласии.

— Коль сойдемся, так птицу священную, скажем, можно принять ихнюю, а древо — наше.

— Клич останется наш, у канлинцев клича нет…

Тут выяснилось, что у племени Канлы нет не только клича, но и птицы, которой бы оно поклонялось, и древа священного, а тамга непостоянна — часто меняется. Байбыш-турэ не выдержал, вмешался в разговор:

— Можно и без всего этого жить. Само название племени «Канлы» любого клича стоит, понятно? Что касается древа и птицы, каждое дерево в лесу — наше и каждая птица небесная — наша, оттого и жизнь племени — полная чаша!

— Бросьте, почтенные, спорить попусту, — призвал старейший акхакал. — О будущем надо подумать.

— Так разве мы не о будущем думаем?

— Ты вот скажи: чем от орды заслониться, где защиту искать? Может, под чьим-нибудь крылом укрыться? В Малом Сарае пока не до нас, там мурзе Исмагилу надо после булгачки утвердиться. Но ведь скоро его армаи и баскаки нагрянут сюда…

Все примолкли, задумались.

Праздник на майдане шел к концу. Состязания завершились, народ разбился на кучки, окружив кураистов, домристов, сказителей, — кому что по вкусу. Канзафар-бий окинул майдан хозяйским взглядом: все ли в порядке? Бросилось ему в глаза, что особенно много народу собралось вокруг Ташбая. Тот, размахивая рукой, рассказывал что-то, должно быть, интересное. Не то чтобы обеспокоившись, а скорее из любопытства Канзафар послал туда своего порученца:

— Узнай-ка, о чем он там толкует.

Порученец, похоже, неверно его понял — привел самого Ташбая.

— Не кончились еще твои байки? — спросил бий. Должен же он был что-то сказать или спросить, раз уж Ташбай предстал перед ним. — И как только язык у тебя не устает!

— Да ведь расспрашивают, турэ. Выпытывают.

— Что выпытывают?

— Про царя Ивана спрашивают. Видел ли, спрашивают, его, каков он, спрашивают, из себя. Небось, одежда у него, говорят, вся из золота да серебра…

— Одежда у царя Ивана, конечно, не чета твоей, — заулыбался старейший акхакал. — Но ты вот что скажи: с умом ли он дело делает? Да не обижает ли народ? А то говорят — силком обращает людей в свою веру.

— Нет, почтенный. Сам я ничего такого не видел и не слышал.

Воспользовавшись случаем, егет снова принялся пересказывать то, что понаслышке знал о царе Иване. Хотя царя Ташбай даже издали не видел, польщенный вниманием знатных слушателей, он настолько увлекся, что выходило так, будто чуть ли не разговаривал с ним самим.

— Слыхали? — обратился Канзафар-бий к сидящим рядом с ним. — Царь Иван обещает веру и обычаи не притеснять. Вот — свидетель, который видел его своими глазами!

— Он, турэ, свое обещание и на бумаге затвердил. Такая бумага была у моего товарища, и один дервиш прочитал ее нам еще до того, как урусы взяли Казань. Там сказано: «Все народы, племена и роды…» Да, так начинается. Дальше я только смысл помню…

— Погоди! — прервал его Канзафар-бий. — Есть такое письмо и у меня, один проезжий тамьянец оставил. Сегодня, я думаю, самая пора прочитать это письмо народу…

Он уже и давеча, сказав: «Либо уйти отсюда, куда глаза глядят, либо…» — хотел завести речь о царском письме, да Байбыш-турэ перебил.

— Найдите-ка нашего шакирда! — распорядился Канзафар-бий.

Один из шакирдов, обучавшихся при Каргалинской мечети, был родом из минцев. На лето он вернулся в племя и сидел в это время за спинами знатных, тихий, как собачонка, ожидающая, когда ей кинут косточку. Найти его не составило труда. Порученцы бия известили народ, что ему следует приблизиться к турэ: сейчас произойдет нечто важное.

— Читай! — сказал Канзафар-бий шакирду, подав ему вытащенное из-за пазухи письмо.

— «Все народы, племена и роды, слушайте и уразумейте. Я, царь, государь и великий князь…» — начал шакирд нараспев, будто читая Коран.

Язык «тюрки», на котором было написано письмо, и без того был трудноват для понимания, да тут еще это заунывное пение вызывало досаду.

— Ты, как тебя, не пой, — остановил шакирда Канзафар-бий. — Читай по-человечески. Или говори по-нашему, что там сказано.

— Тут, Канзафар-турэ, сказано, что веру вашу и обычаи я обещаю хранить и ничем не притеснить…

— Нет, лучше читай!