Крыло беркута. Книга 2

Марья стояла на крутояре, смотрела за реку. Что она видела там, в уже сгустившихся сумерках? Может, родину свою?.. Шагали хотел окликнуть ее, — пора на покой! — но не окликнул. Как он потом будет казнить себя за это!

Подходя к поставленной проворными егетами юрте, он услыхал за спиной вскрик, потом что-то ухнуло в воду, следом — еще раз.

— Марьям[36]!

Шагали похолодел: Марьи там, где она стояла, не было, берег обрушился. Шагали кинулся к реке, на бегу сбросил с себя елян, не раздумывая прыгнул вниз. Жену нашел быстро. Марья лежала под водой, придавленная глыбой глины. Отчаянным усилием Шагали сдвинул глыбу, поднял жену на руки и — бегом, бегом, через спуск к паромному причалу, понес к стоянке. Изо рта Марьи полилась вода, успела наглотаться, а теперь, должно быть, оттого, что Шагали прижал беспомощное тело к груди, или из-за покачивания, ее рвало.

Все путники всполошились. Шагали положил Марью у костра на подстеленную кем-то кошму. Она была жива, но без сознания.

Всю ночь просидел Шагали возле жены, не в силах чем-либо помочь ей, лишь повторяя:

— Марья… Марьям…

Утром она пришла в сознание. Проговорила еле слышно:

— Больно… Все болит…

Осторожно, подняв кошму за углы, ее перенесли в юрту.

Канзафар со своими уехал, а каравану предводителей четырех племен пришлось постоять еще пару дней. Пытались вылечить Марью отварами целебных трав. Даже Иске-бий расстарался: поймал перепелку, сварил ее в походном казане, в отваре размочил сушенный под бурзянским солнцем корот и принес Марье приятное на вкус, кисленькое питье.

На второй день, переживая из-за того, что задержала путников, Марья сказала мужу:

— Надо ехать. Поправлюсь в дороге. Мне уже лучше.

Поверить этому Шагали не вполне поверил, но, чувствуя себя неловко перед товарищами, согласился с ней.

Уложили Марью в люльку меж двух коней, переправились через Сулман, продолжили путь. После первого же перехода Марье стало хуже, но она крепилась, подбадривала Шагалия: «Вот завтра поднимусь и сама буду кормить вас».

Не поднялась. У реки Иж совсем худо ей стало. Остановились. Сидели, подавленные, не зная, что предпринять. Вечером Марья тихо скончалась.

Похоронили ее возле реки. Шагали выкопал березку с большим комом земли, посадил у могилы. Принес воды, полил. Сделал последний подарок жене — жизнь не баловала ее подарками.

Постоял, слушая лепет березки, и на душе немного полегчало.

Поехали дальше. Мертвым — покоиться, живым — жить.

31

— Хо-о-оу!

Ехали лесом, и не понять было сразу, откуда донесся этот крик. Крик повторился.

— Хо-о-оу! Хо-о-оу!

Иске-бий, принявший после смерти Марьи обязанности старшего в караване на себя, натянул поводья. Караван остановился.

— Заблудился, что ли, кто-нибудь? Ну-ка, покричите!

Один из егетов тоже выкрикнул «хоу», но ответа не последовало. Никто не показывался. Иске-бий тронул коня.

Лишь на выезде из леса догнал их всадник, поприветствовал ехавших сзади. Услышав знакомый голос, Шагали оглянулся.

— А, — сказал, — Биктимир…

Биктимир чуть вскинул брови, удивился: голос у турэ какой-то бесцветный.

Немного погодя, узнав о постигшем Шагалия горе, Биктимир поравнялся с ним, поехал рядом, выражал сочувствие молчанием.

— Куда это ты спешишь? — спросил Шагали.

— Да вот к вам и спешил. Думал, сегодня еще не догоню, но видишь, догнал. Конь у меня быстрый…

— Откуда едешь?

— Да как тебе, турэ, сказать… Встретил минцев, узнал про вас: в Казань едете, Казани вам не миновать. Постой-ка, думаю, догоню. В Казани и мне кое-кого надо повидать.

— Кто тебя там ждет, в Казани-то?

— Да есть знакомые. По ханской службе…

Этой туманной «ханской службой» Биктимир и ограничился, но вечером, когда встали на ночевку, напала на него откровенность — рассказал, чем был занят в последние годы и каких успехов по этой части добился. Умолчал только, ради чего навестил тамьянцев.

Шагали, тогда еще посвященный в кое-какие его намерения, поинтересовался:

— Салкея отыскал? Ты ведь, как я помню, собирался отомстить ему.

— Салкея-то? Отыскал я его, отыскал!

— Отомстил?

— Хо! Еще как! Всыпал я ему плетей!..

Биктимир соврал. Салкея он, правда, отыскал.

Бывший баскак — не иголка в стогу сена, быстро выяснил Биктимир, что живет он под именем Салахутдина в устье Меши, и слетал туда.

Слуги, два здоровенных егета, не сразу пустили его в дом, но хозяин услышал разговор у ворот.

— Кто там? — послышался старческий голос.

— Проезжий переночевать просится.

— Впустите!

Биктимир прикинул: если сейчас же возьмется за плетку, возникнет шум, эти двое навалятся на него. Надо разговор завести, оглядеться.

Впрочем, что слуги! Можно ожечь хозяина плеткой раз-другой и выскочить за ворота, там конь наготове стоит, слуги и опомниться не успеют. Не они помешали Биктимиру, а совсем другое. Вместо запомнившегося ему надменного баскака предстал перед ним тщедушный старик.

— Негде, что ли, больше переночевать? — спросил Салахутдин.

— Да негде вот… А тебя я давно знаю. По встрече в становище ирехтынцев помню.

Старик оживился.

— Из башкир ты, выходит. Да я это и по выговору твоему сразу определил. Не турэ ли какого-нибудь племени?

— Вроде этого. Из их круга…