Крыло беркута. Книга 2

Да, и на охоту он брал ее с собой. На зайца ли отправлялся, на лисицу, на волка ли, за дикими козами или лосем гонялся с егетами, даже когда на медведя шел, она была рядом — надежная спутница, помощница, охранница. Марья ловко держалась в седле, понимала его с полуслова. Кстати сказать, она перестала дичиться, как-то сразу заговорила по-башкирски, видно, годы, проведенные в Казани, помогли ей в этом, ведь татарская речь, которую она запомнила, очень схожа с башкирской.

Марья и в хозяйственных делах оказалась сноровистой. Наперегонки с другими невестками доила коров, стригла овец, пряла, ткала холст, не чуралась и такой тяжелой работы, как валянье войлочных чулков и кошм. Оглянуться не успеешь — воды натаскает, дров нарубит, баню истопит… Словом, все, что ложится на плечи невесток, делала она, ничуть не тяготясь. И в лачуге с приготовлением еды справлялась играючи.

— Ты не старайся лишку-то, — сказал однажды Шагали. — Не хватайся за все. Ты ведь знаешь кто? Жена человека, который скоро станет предводителем племени, Байбисой будешь. Готовься.

А Марья все равно старалась. Что не умеет — спросит и тут же научится. А тому, что умеет, девчонок охотно учит. Подивила она тамьянских женщин тем, как стирает. Они ведь как делали? Опустят белье в воду и меж рук трут. А Марья попросила Шагалия вырезать ребристую доску и давай тереть белье на ней! Быстрей получается. Поначалу тамьянские девчонки сбегались поглазеть на это зрелище, потом привыкли.

Как все тамьянские молодушки, Марья спускалась к речке, колотила там белье на камне вальком, потом полоскала, зайдя в речку поглубже, где вода чище. Подол платья при этом, чтоб не замочить, приподнимала, подтыкала за поясок, оголяла полные белые икры. Иные пожилые женщины осуждали ее:

— Нет у этой килен стыда! Подол выше колен задирает…

Как раз в таком виде и застал ее Шагали, спустившись к речке после тяжелого разговора с отцом.

Марья полоскала белье, стоя по колени в воде. Пополощет вещь на быстринке, выжмет и кинет в широкую деревянную чашу, оставленную на берегу…

Шагали подошел тихонько, сел на бережок, залюбовался тем, как сноровисто работает жена. Марья стояла к нему спиной и не сразу его увидела. Он подумал вдруг, что ее оголенные почти до плеч руки белы, будто очищенная репа, и очень красивы. Да и вся она красивая, на глазах расцвела. За время жизни в племени Тамьян Марья заметно переменилась, окрепла, налилась силой, щеки зарумянились. Наверно, сказалось на ней то, что нашла в лице мужа жизненную опору и обрела душевный покой. Может быть, и природа на нее так подействовала. Короче говоря, не сравнить стало ее с худой, печальной и замкнутой девушкой, какой предстала она перед тамьянцами впервые. Девушка превратилась в крепкотелую женщину.

Вспомнилось Шагалию ее прошлое. Первая встреча в заведении Гуршадны вспомнилась… Увел он ее, пообещав доставить к отцу. И как горько, потерянно она плакала, когда они дошли до переправы через Сулман и не обнаружили паромщика Платона. До сих пор стоит перед глазами: сидит она на берегу, прикрыв лицо руками, содрогается в плаче… Вот тогда и вошла Марья в его сердце. И была ночь у величавого Сулмана, открывшая им сладостную муку близости. Их первая ночь. Никогда не забудет ту ночь Шагали, будет хранить в памяти пуще любого сокровища…

«А теперь опять она загорюет, — думал Шагали уныло, глядя на жену. — Сам ввергну ее в огонь…»

Марья обернулась, чтобы кинуть очередную выжатую вещь, и увидела его.

— Бэй! Ты, оказывается, тут…

— Да, — сказал Шагали.

— И что это ты тут сидишь?

— На тебя гляжу.

— В последний раз?..

— Иди-ка сюда, — позвал Шагали, стараясь скрыть смущение. — Надо поговорить.

— Я знаю…

К удивлению Шагалия, Марья держалась как ни в чем не бывало, будто не огорчена даже. Она кинула в деревянную чашу его скрученную жгутом рубаху.

— Что толку от разговора, раз у вас такой обычай…

— Но ведь, Марья, ты все равно останешься моей, а я — твоим…

— Ладно, Шагали, ты не расстраивайся. От судьбы не уйти.

Марья снова принялась за свою работу. Шагали не находил, что еще сказать. Он уже шевельнулся, чтоб встать и уйти, но тут Марья, разбрызгивая воду, подошла поближе.

— Когда свадьба?

— Отец говорит — надо ехать. Сейчас же…

— Возьмешь меня с собой?

— Куда?

— Ну, куда… На свадьбу. Возьми, а? Не оставляй меня одну. Я не буду мешать. Прикинусь сестрой твоей либо за енгэ сойду. А то ведь как я тут без тебя?.. Возьми!..

Шагали не смог отказать, пообещал взять ее с собой и слово сдержал, несмотря на возражения отца.

Бурзянцы поначалу не знали, кто она. Лишь когда свадебное угощение в женской юрте уже заканчивалось, как-то догадались и попеняли, но дело далеко не зашло, потому что скандалить самим бурзянцам было невыгодно. Что проку шуметь, коль никах уже свершен, девушка объявлена женой Шагалия? Пока не стряслось что-нибудь похуже, надо было проводить молодушку к тамьянцам и попраздновать у них.

Когда свадьбу продолжили на жениховой стороне, вновь возник разговор об этом. В юрте Шакмана в присутствии акхакалов обоих племен Иске-бий высказал обиду. Но рот ему сразу же заткнули.