Крыло беркута. Книга 2

Когда хоронили деда, Юмагула к этому серьезному делу и близко не подпустили, пришлось ему с прочими «молодыми коньками» держаться в сторонке. Даже перед самым погребением он стоял позади толпы, обступившей могилу, не решаясь пробиться поближе. Неподалеку от него скучились девушки и молодушки. Юмагул и сам не заметил, как оказался возле них. Глядь — в двух шагах стоит Айбика. Без всякого умысла, подчинившись необъяснимому внутреннему толчку, Юмагул осторожно протиснулся к ней. Он не смотрел на Айбику, и она не повернула головы, не взглянула, кто встал рядом, но, должно быть, краешком глаза увидела — кто. Выражение ее лица не изменилось, но она чуточку отклонилась от Юмагула, прижалась к стоявшей с другой стороны Марье.

Но вот могилу ушедшего в иной мир Шакмана-турэ начали закапывать. Толпа, стараясь ничего не упустить в этом зрелище, в едином порыве придвинулась к погребальной яме, уплотнилась. Юмагула притиснули к Айбике. И тут он, набравшись храбрости, взял ее за руку. Айбика руку свою не отдернула, не было в тесноте возможности отдернуть. Юмагул легонько сжал эту мягкую, горячую руку. Немного выждав, опять сжал. Она не возмутилась, напротив, чуть-чуть шевельнула пальцами, отвечая на пожатие, и рука ее, как послушный ребенок, доверилась руке Юмагула. Так они стояли, пока не вырос могильный холм, — не глядя друг на дружку, но чувствуя согласное биение двух взволнованных сердец. Они разговаривали без слов — в таких случаях нет надобности в словах.

Когда толпа вновь пришла в движение, немного раздалась, Айбика осторожно высвободила руку. Юмагул не удерживал. Толпа начала расходиться. Айбика с Марьей отошли от Юмагула, направились в сторону становища, Юмагул присоединился к гурьбе своих сверстников.

В следующий раз они встретились опять случайно. Не на радость — на беду свою встретились…

Айбика шла с ведром в руке по извилистой тропинке, ведущей через урему из становища к загону для скота. Юмагул, сам того не ожидая, столкнулся с ней на повороте тропы. Оба остановились как вкопанные. Айбика покраснела, потупилась. Юмагул, стараясь унять нахлынувшее вдруг волнение, сорвал с ветки листочек, взял в зубы. Дальше все происходило как бы помимо их воли. Юмагул шагнул к ней, взял за руку — ту самую, мягкую, горячую, породившую в нем какую-то неясную надежду. Айбика опустила ведро на землю, принялась в растерянности поправлять другой рукой волосы. Егет притянул ее к себе, неловко обнял.

Айбика сначала не очень решительно воспротивилась, уперлась руками ему в грудь, пыталась мягко оттолкнуть, а потом сама приникла к нему, и оба они замерли. Ни он, ни она не проронили ни слова. Тишина нарушалась лишь их учащенным дыханием, да два сердца бились так громко, что казалось — кони топочут в бешеном галопе. Ими овладело незнакомое, не испытанное доселе чувство, которое обыкновенными словами не объяснить. Оно поглотило их и понесло куда-то — в мир, известный только счастливым.

Блаженное состояние, когда двое влюбленных забывают обо всем на свете, к сожалению, не бесконечно. К их сожалению. Они не понимают, почему должны выйти из сладостного забытья, вернее, у них не хватает сил для этого. Но миг отрезвления все же наступает, и тогда обе стороны — и он, и она — чувствуют себя неловко. Чтобы преодолеть смущение, кто-то должен нарушить молчание, заговорить первым. Обычно падает это на долю егета.

Вот и Юмагул почувствовал, что должен что-то сказать, ну, хотя бы прошептать имя любимой. Он уже раскрыл было рот, как вдруг услышал за спиной шаги. Оглянулся и обомлел: размашисто шагая по тропе, из-за поворота вывернулся Шагали — его дядя, ее муж.

Юмагул, конечно, тут же выпустил Айбику из объятий, но слишком поздно. И грешники, и свидетель греха на миг остолбенели. Первой сорвалась с места Айбика: забыв о своем ведре, закрыв лицо руками, побежала в становище. Юмагул остался стоять, где стоял, готовый принять наказание. Но Шагали не ударил и ничего не сказал. Молча повернулся и пошел назад.

Айбика тем временем бежала к становищу, и билась в ее голове мысль: «Лишь бы не покалечил он меня! Господи, лишь бы не покалечил!..»

Не раз доводилось ей слышать: молодых женщин за такую, как у нее, вину мужья наказывают нещадно, стегают плеткой, таская за косы. Она не сомневалась, что Шагали поступит так же, и, заранее примирившись с этим, молила бога об одном: чтоб муж не превратил ее в калеку.

Однако Шагали и пальцем ее не тронул. Даже не обругал. Ни в чем не обвинил. Просто не подходил к ней.

Он был не в себе, но не смог бы объяснить, что за чувство его томит: ревность, злость или уязвленное самолюбие?

По существующему исстари порядку он ночевал у своих жен поочередно. Этой ночью была очередь Айбики. Шагали не пошел в ее юрту. Устроился спать в избе. Но заснуть не мог. Вышел заполночь на свежий воздух, постоял, разглядывая звездное небо, и направился к юрте Марьи.

9