Кто? «Генсек вождя» Александр Поскребышев

Обращаюсь в ЦК ВКП(б) и к Вам, товарищ Сталин, и прошу Вас простить мне мою вину, изложенную здесь. Наказание, которое я уже получил, и нахождение длительное время без работы настолько потрясло и переродило меня, что я осмеливаюсь просить Вас об этом и поверить, что Вы имеете дело с человеком, который извлек уроки и понимает, как надо соблюдать партийные и советские законы.

Н. Вознесенский

Прочитав это письмо первым, Поскребышев сразу понял, что никакой решительной роли в деле Николая Алексеевича оно не сыграет. Во всяком случае положительной.

Если бы он признал вину, смиренно покаялся и поклялся в верности еще до этой генеральной проверки… Причем сделал бы это вовсе не так. Увы, гордыня стала его второй, а то и первой натурой! Ну что это? «Наказание, которое я уже получил… настолько потрясло и переродило…» Милый ты мой, какое наказание ты «уже получил»? Сидеть и ждать на шикарной даче или в просторной квартире на Грановского? Это слова не мужа, а избалованного судьбой капризного мальчика, неженки, который просто еще не испытывал ни настоящих наказаний, ни настоящих потрясений. Постоял в родительском углу и все осознал? Разве Хозяина или членов политбюро этим тронешь?

Поскребышев в очередной раз оказался прав. Сталин прочел и произнес всего-навсего:

– Вознесенский, Вознесенский… Весь в этом. Его из деревни гонят, а он в старосты просится.

С письмом все, кому было положено, тоже ознакомились, и вслед за этим на проекте постановления Бюро КПК появились автографы: «за А. Косыгин 12/IX-49 г.», «за А. Андреев». Далее уже Поскребышев своей рукой констатировал окончательный результат голосования: «за: т.т. Маленков, Молотов, Берия, Микоян, Каганович». И, наконец, – «тов. Сталин – за».

Этой осенью Сталин особенно ревностно относился ко всем документам, ежедневно прибывающим фельдъегерскими рейсами из Москвы. И в первую очередь к международным новостям. Поскребышев едва успевал сортировать бумаги по степени важности, уточнять данные, прикладывать свои листочки с рекомендациями. А после снабжать пометками: «утверждено», «сообщено», «ответ тов. Сталина». Все знали, что синий карандаш – это его, Поскребышева. Но сами слова от Хозяина.

При этом в хорошую погоду Сталин предпочитал львиную долю времени проводить не в кабинете за столом с зеленой лампой или с кием в бильярдной, а на воздухе. Практически целыми днями, не торопясь, перемещался он по парку в легком светлом костюме из простенькой «коломенки» и мягких шевровых сапожках. Эвкалипты, пальмы, кипарисы… У него были там свои любимые тенистые места. Ему несли туда и бумаги, и газеты, и чай. Солнце Сталин давно не жаловал. Как и морские купания. Зато ванны с черноморской водой ему были по душе.

А Александр Николаевич пользовался этим временем, чтобы размять затекающие от постоянной застольной работы мышцы, – играл в городки, теннис, спускался вниз поплавать в море.

Городки он любил еще в детстве, правда, в деревне их называли чушками. Но теперь оценил, как с помощью тяжелой биты можно быстро снять психологическое напряжение, тоску, обиду, злость. Ведь на службе порой так хочется широко замахнуться и со всей силы… Но нельзя, никак нельзя. Каждый жест выверен. Там приходится держать в руках себя, а здесь ее – биту. И от души запустить, чтобы вся фигура навылет!

Сталин тоже раньше частенько играл в городки. И играл неплохо. Но в этом году он даже ни разу не подошел к площадке. Гулял по парку, а в дождливое время располагался на громадном диване в кинозале и просматривал хорошо знакомые ему ленты. В его взгляде, походке, в том, как он сидит за столом, на диване или на лавочке, была какая-то сковывающая печать усталости. Он никогда не был особенно многословен, но сейчас обходился самыми минимальными замечаниями. Знал, что и Поскребышев, и Власик привыкли понимать его с полуслова.

По длительности одиноких прогулок, по выражению лица, с которым Хозяин встречает приходящие из Москвы документы, по его реакции, репликам и резолюциям Поскребышев, безусловно, догадывался о настроении, логических построениях и направлении мыслей вождя. Давно, как простой и надежный радиоприемник, как детектор, научился сквозь все помехи ловить от него нужную волну и устойчиво работать в ее диапазоне.

Больше всего Хозяина беспокоило, что он в вынужденно долгих пребываниях на юге теряет привычный контроль за текущим ходом дел, за принятием решений, за ситуацией в партийном и государственном аппарате. Он все чаще и чаще стал говорить о стремлении под видом заботы о его здоровье, по сути, прикрыться им, сделать из него факсимиле, устранить от дел.