Кто? «Генсек вождя» Александр Поскребышев

Ужинали вчетвером. Молотов попытался было заговорить о Черчилле, о Балканах, но Сталин остановил его шуткой:

– Я вот все думаю, чем тебе, Вячеслав, наша страна не угодила? Ты вот все о загранице и о загранице? Посмотри, как у нас тут хорошо. Какая погода! Какое вино! Какие сациви, мхали! Наслаждайся!

И они наслаждались, ведя непринужденную легкую беседу. А Поскребышев ел молча, внимательно следя за Сталиным, дабы не прозевать его сигнал. Но когда подали аппетитный, дымящийся мцвади, Хозяин вдруг сам обратился к своему секретарю:

– Что-то сегодня у нас товарищ Поскребышев какой-то уж очень озабоченный. Чем расстроены, товарищ Поскребышев, а?

Александр Николаевич, сидевший за столом чуть поодаль, встал и, подойдя к Сталину с противоположной от гостей стороны стола, негромко, но отчетливо произнес подготовленную фразу.

Не успевший еще приобрести южного загара Молотов мгновенно побелел и оцепенел, став похожим на собственный мраморный бюст, а Микоян, наоборот, резко изменившись в лице, резво вскочил с места, схватил свой стул и с криком: «Ах ты, мерзавец!» – замахнулся им на говорящего.

Поскребышев знал темперамент Анастаса и уже готов был увернуться, но тут Сталин своей здоровой рукой остановил Микояна и с мягким укором, как кавказец кавказцу, сказал:

– Зачем ты так кричишь, дорогой, ты же у меня в гостях.

Микоян послушно опустил стул, сел, но, продолжая бросать негодующие взгляды на Поскребышева, ответил:

– Коба! Невозможно же слушать подобное, ничего такого не было и не могло быть!

Старую революционную кличку в обращении к Сталину позволяли себе только старейшие, Молотов и Ворошилов. И то не прилюдно. От Микояна Поскребышев ее никогда не слышал. Хотя тот и в партию вступил за два года до революции, и в ЦК выбран еще при Ленине, а все же был поколением помоложе. В разговорах между собой кличка, наверное, присутствовала, а тут в сердцах, видно, сама скакнула на язык.

– Ну, раз так, то и не обращай на него внимания, – тем же умиротворяющим, спокойным голосом отреагировал Хозяин. – Все ведь мы должны быть бдительными. И все можем ошибаться. И товарищ Поскребышев, и ты, и Вячеслав, и я… Только вот не всегда ошибки удается вовремя исправить… Кстати, Анастас, хотел с тобой посоветоваться. Нам что, так необходимо возить бананы за тридевять земель из Мексики? У нас что, климат неподходящий? Может, тогда и лимоны из Турции таскать? Намекни нашим кавказским товарищам…

И разом перевел разговор на другие темы. После этого Поскребышев, будто мавр, сделавший свое дело, быстро с разрешения Сталина покинул компанию. Предпочли не задерживаться и остальные.

Через несколько дней навестил Хозяина в Сочи и заметно погрузневший на украинских борщах и галушках Хрущев, ищущий возможности почаще видеть вождя и побыстрее вернуться с периферии обратно в столицу. Пытаясь польстить Сталину, он в честь юбилея вождя и десятилетия присоединения Западной Украины предложил город Станислав переименовать в город Сталинокарпатск. Но вождь не поддержал это предложение. И Хрущев уехал, озадаченный услышанными напоследок сталинскими словами: «Пропащий я человек. Никому не верю. Сам себе не верю».

А в Москве в это время и впрямь разыгрывалась еще одна кадровая комбинация. Нагоняй, полученный московским секретарем от Сталина перед отъездом, был воспринят как звук охотничьего рога. В ЦК и правительство пошли десятки «сигналов трудящихся», обвиняющих Георгия Попова в самых разных грехах и злоупотреблениях. В одном из таких писем, пересланном из Кремля и через руки Поскребышева дошедшем до Сталина, говорилось: