Кто-то по имени Ева

Я почувствовала головокружение. «Но в ту ночь, когда они забрали нас, нацисты сказали нам, что папу и Джаро отправили в рабочий лагерь! Они сказали…» А потом я остановилась, и мой живот сжался от осознания. Еще одна нацистская ложь.

Марси осторожно потянула меня обратно на свое место. Спокойно продолжила она. «В ту ночь, когда вас забрали, нацисты привели мужчин и мальчиков на ферму Хорак в Лидице». Ее взгляд оставался устойчивым. «Там их застрелили».

Я почувствовала, что я похолодела. "Бабушка?" я прошептала, боясь, что я уже знала ответ.

Марси сжала губы в тонкую линию и печально покачала головой. «Она умерла в подвале Равенсбрюк. Но мы все еще пытаемся найти Анечку», - быстро добавила она. «Она была усыновлена ​​немецкой семьей. Мы не смогли найти семью, но мы найдем ее, Милада».

Я уставилась на нее, неспособная говорить, затем повернулась к окну.

"Милада", сказала Марси, касаясь моей руки.

Я проигнорировала ее, продолжая сосредотачиваться на деревьях, которые двигались мимо нас.

«Милада?» она попыталась снова, и я почувствовала, как слеза катится по моему лицу, а затем еще и еще, пока я не плакала так сильно, что я больше не могла видеть из окна.

Марси притянула меня к себе, не говоря ни слова, и позволила мне заплакать, когда мы оба покачнулись от движения поезда.

***

В тот вечер, когда мы прибыли в центр для перемещенных лиц в Праге, шел дождь, и темные пятна покрывали светлый кирпич здания. До войны центром была школа. Когда я посмотрела на его вход, я подумала, как странно, что мама и я воссоединяются в том же здании, в котором мы были разлучены.

Внутри я провела пальцем по полированным шкафчикам, которые выровняли зал. Знаки на немецком, чешском и английском языках содержали указания для уборных, врачей и общей помощи. Марси повела меня по коридору и завернула за угол, прежде чем остановиться в маленькой комнате, где мне сказали, что мама ждет.

«Твоя мама знает немецкий, поэтому я не буду нуждаться в переводе», - сказала Марси.

"Да. Хорошо", сказала я. я была рада, что я останется одна с мамой.

"Вы готовы, тогда?" Спросила Марси, положив руку на дверь в комнату.

Я кивнула, едва дыша.

«Она была в концентрационном лагере», - сказала Марси.

"Да, да." я не могла скрыть моего нетерпения. Сколько еще ждать мне?

«Вы должны понимать ее состояние», продолжала она. «В этих лагерях к ним относились хуже, чем к животным. Со временем она будет в порядке, но сейчас она выглядит…» Ее слова умолкли.

«Я понимает», - нетерпеливо сказала я. мне было все равно, как она выглядит. я просто хотела увидеть ее.

«Я буду рядом, если понадоблюсь». Марси открыла дверь и скрылась за углом. Мама и я были одни.

Она села на стул, сложив руки на коленях. Если бы я не знала, что это мама, я, возможно, никогда бы не узнала изможденного, худого человека, который смотрел на меня в ответ. Она была похожа на женщин, которых я видела в лагере в лесу. У нее были очень короткие и рваные волосы, местами торчали маленькие пучки. Ее колени были самой широкой частью ее ног, торчащей из-под ее платья. Ее щеки были впалыми и серыми. Но ее глаза все еще светились тем светом, который я знала как моя мать.

«Мама?» я протянула руку к ней. Через три года, как я смела надеяться, что она вообще настоящая?

«Милада». Она коснулась моего лица, притянула меня к себе и рыдала. я дотронулась до нее моими пальцами, ей нужно было знать, что она настоящая, нужно чувствовать каждую ее часть: ее волосы, спину, шею, руки, руки, плечи. Снова и снова она произносила мое имя. "Милада, Милада. Моя маленькая Милада."

Вскоре я попросила ее назвать мое имя, чтобы я могла слышать его вслух.

14

Октябрь 1945 года: Прага, Чехословакия

Когда мама выздоровела, она и я покинули центр для перемещенных лиц и переехали в маленькую квартиру в Праге с двоюродным братом мамы.

Наша семья из шести человек стала семьей из двух человек.

Двоюродный брат мамы работал помощником в кабинете восстановленного правительства. Как и многие другие, она пыталась помочь восстановить порядок после ухода гитлеровских войск. Мы могли бы остаться с ней так долго, как нам нужен ее дом.

Я начала неполный рабочий день в школе рядом с квартирой, посещая уроки по утрам и репетируя с мамой во второй половине дня. Все уроки были на чешском языке, что делало их сложными и запутанными. Но мне было все равно. я больше никогда не хотела говорить по-немецки.

Школьные занятия держали меня занятым днем, но мои ночи были наполнены лицами Яро и Папы, бабушки и Анечки. Как будто, мечтая о них достаточно, я надеялась, что я проснется однажды утром и увидит их стоящими в маленькой спальне, которую разделили мама и я. Несколько раз я пыталась поговорить с мамой о моих снах, она отказывалась слушать.

«Мы должны жить здесь и сейчас, Милада», - говорила она, даже если я назвала их имена. После этого она заходила в нашу спальню и закрывала дверь, часами закрывая ее.

В конце концов я перестала говорить о них.

Я держала булавку бабушки рядом со мной в кармане моей юбки. я показала это маме всего через несколько дней после воссоединения с ней.