Кто-то по имени Ева

Было странно выходить из укрытия и обратно наверх. После такого большого количества времени в подвале мое тело привыкло к темноте, и яркость дневного света заставила мои глаза болеть.

Как только мы снова поселились в наших комнатах, мы провели дни, убирая остальную часть дома. Многие окна разбились от постоянных грохотов самолетов, и мы залатали их кусками дерева из рабочего сарая. У некоторых в них были дыры от выстрелов. Мы исправили те, которые были кусочками дерева поменьше, стараясь, чтобы стекло было достаточно видимым, чтобы мы могли видеть сквозь них. Результат выглядел как странное лоскутное одеяло.

Потребовались часы, чтобы подмести крошечные осколки разбитой люстры, которая валялась на полу официальной столовой. Во всем доме тонкий слой пыли покрывал все, и мы проводили больше дней, вытирая столы, мебель и изделия из дерева, используя рваные простыни в качестве тряпок.

Не было ни слова о герре Вернере или Пэтэре, несмотря на призывы  Муттер к временному правительству, которое было создано в Берлине.  Муттер отказался подойти к кабинету герра Вернера или позволить Эльсбет и мне убрать или поправить его. Наконец, уставшая от того, что прошла мимо пустого напоминания о своем отце, Эльсбет подперла дверь через открытую раму.

«Он вернет свой офис в порядок, когда вернется», - заверила нас  Муттер. «Пэтэр поможет ему. Ты же знаешь, нас туда не пускают».

«Все в порядке,  Муттер. Мы просто пока оставим это». Эльсбет похлопала маму по плечу, ведя ее обратно на кухню.

По-прежнему нельзя было говорить о настоящей еде, хотя в приюте оставалось достаточное количество консервов. В Фюрстенберге были открыты лагеря помощи, но  Муттер отказался их посещать. Они были для «бедных» и «нуждающихся», сказала она. По ее словам, мы не были ни.

Странно было вернуться наверх в моей розовой спальне. Так много изменилось как внутри меня, так и за пределами дома с тех пор, как я в последний раз была в моей комнате. я чувствовала себя оторванной от нее, дома,  Муттер и Эльсбет. Мой собственный вид темной тьмы обрушился на мое сердце.

мне не забрали из Эльсбет и  Муттер, как боялась я. Они все еще были моей семьей. Но с момента открытия лагеря я знала, что я никогда не сможет полностью стать немецким ребенком, которым я когда-то была. И конец войны не принес спасения от мамы и папы.

Я чувствовала, как будто я нигде и никому не принадлежала.

***

Однажды утром, вскоре после того, как мы наконец закончили убирать дом и собирать то, что осталось, Эльсбет и я были в ее комнате. Мы постепенно освоились, и  Муттер настоял, чтобы мы вернулись к нашим урокам. Она сама начала возвращаться к занятиям, которые ей когда-то нравились, и она была внизу со своим острием иглы, в то время как мы должны были работать над нашими учебниками. Но никто из нас не был действительно сосредоточен. Эльсбет сидела на своей кровати и рисовала маленькие картинки в своей книге. я сидела рядом с ней, подпиралась локтем и была занята моими мыслями. Внезапно раздался громкий стук в парадную дверь, резкий и настойчивый. Эльсбет и я посмотрели друг на друга.

"Кто ты думаешь .?" Эльсбет началась, но была прервана криками  Муттер.

"Nein! Nein!" Голос  Муттер звучал мучительно.

"Пэтэр!" Эльсбет сказала, глядя на меня со страхом. "Что-то случилось с Пэтэром."

Мы оба мчались вниз по винтовой лестнице к парадному входу. Дверь была открыта, и  Муттер сгрудился на полу рядом с мужчиной и женщиной, которые стояли в дверях.

«Вы знали, что этот день наступит, фрау». Голос этого человека был резким и громким, а лицо - сочувствующим и злым.

"Нейн! Нейн! Это неправда. Ложь, ложь, все это!" Она протянула руку и схватила его за ногу. "Пожалуйста." Мужчина грубо вытащил ногу из ее рук.

"Mutteraa!" Эльсбет опустилась на колени и обняла ее. "Что происходит?" спросила она. "Кто лжет?" Она перевела взгляд с  Муттер на мужчину и женщину. "Что-то случилось с Пэтэром?"

Я стояла и смотрела, не в силах пошевелиться, каким-то образом зная, почему они были там. Оба были одеты в простую одежду с белыми повязками, на которых были большие красные кресты. я не видела ни нацистской формы, ни значков, и ни у кого не было оружия или дубинки.

Женщина была высокой и стройной, с короткими каштановыми волосами, которые обрамляли ее голову блестящими слоями. Ее глаза были темными, почти черными. У мужчины были рыжие волосы и веснушки на его бледном лице и руках.

"Ты милада?" Женщина подошла ко мне и коснулась моей руки. Ее голос был тихим и мягким.

Милада, Милада, Милада. Имя мерцало передо мной, поэтому настоящая я могла почти коснуться его. Милада, девушка из Чехословакии, самый быстрый бегун в своей школе. Милада, лучшая подруга Терезы, сестра Яро и Анечки. Милада, которая жила с мамой, папой и любимой бабушкой.

Я кивнула и начала яростно дрожать.

«Милада, - продолжала она, - мы нашли твою мать. Она жива. Она ждет тебя в Праге».

Я заплакала, отряхивая слезы, чтобы я могла ясно видеть и убедиться, что это не сон.