Куда летит время. Увлекательное исследование о природе времени

В течение нескольких недель на мой телефон приходили извещения из часовой мастерской: мои наручные часы починили, когда я намерен забрать их? В последнем сообщении мастер предупредил, что продаст мои часы, если я в ближайшее время не приду за ними. И вот в один осенний день, спустя месяцы после того, как я уронил свои наручные часы, я сел на поезд, доехал до Центрального вокзала и пошел за часами в мастерскую по Пятой авеню.

Когда я зашел в мастерскую, мастер сидел за рабочим столом, напряженно всматриваясь в часовой механизм через ювелирную лупу. Он поднял глаза и узнал меня, затем принес пластиковый пакет с моими наручными часами и подал мне. Поскольку других посетителей в мастерской не оказалось, я спросил мастера, не уделит ли он мне пятнадцать минут, поведав о том, как он избрал свою профессию часовщика. «Пятнадцать минут? – переспросил мастер с сильным акцентом. – Но зачем вам целых пятнадцать минут? Мне хватит и пяти минут на весь рассказ».

Часовщик вырос на Украине, а в пятнадцать лет заявил родителям, что больше не желает ходить в школу; ему хотелось чем-нибудь заняться, хотя он еще толком не знал, чем именно. Кто-то предложил ему часовое дело, и он последовал совету. Тогда, в послевоенные времена, в России часовые детали редко появлялись в продаже, поэтому ему часто приходилось изготавливать запчасти вручную. В наши дни, заметил мастер, производители часов применяют детали, конструкция которых специфична для каждого бренда, однако иногда в процессе ремонта требуются запчасти, которые он может сделать самостоятельно. Мастер ушел за конторку и вернулся с «Ролексом» без задней стенки; вскрытый корпус обнажил микроскопическую вселенную вращающихся шестеренок. Часовщик гордо указал на собственноручно изготовленный крошечный держатель, фиксирующий балансирное колесо в нужном положении. Я спросил его, какой аспект в работе приносит ему максимальное удовлетворение. Часовщик метнул на меня удивленный взгляд: «Мне нравится ремонтировать часы, – сказал он. – Кто-то приносит мне часы, которые не работают, я привожу их в порядок, и они возобновляют ход – и я получаю от этого удовольствие».

Я оплатил счет и направился обратно к Центральному вокзалу. До прибытия поезда еще оставалось время, так что я занял место за столиком в кафе и вынул наручные часы. Мастер сообщил, что сделал мои часы влагостойкими; я заметил, что они на две минуты опережали таймер, встроенный в телефон. Я застегнул браслет на запястье, вновь ощутил привычную тяжесть часов и в скором времени забыл о них.

Потом я осмотрелся. За стойкой с прохладительными напитками восседали на барных стульях две пожилые женщины, занятые оживленной беседой. Рядом за столиком обосновалась супружеская пара из Франции с двумя детьми, поедавшими рожки мороженого. Мимо торопливой походкой прошел священник. Потом я заметил женщину, делавшую пометки в блокноте, и мужчину, который одиноко дремал за столиком, поставив локоть на стол и подперев подбородок рукой. Все посетители уставились в экраны телефонов, разговаривали по телефону или друг с другом; повсюду проникал монотонный гул деловых забот и бесед – звук, разоблачающий представителей глубоко общественного вида, поглощенного установлением связей друг с другом и синхронизацией жизненных ритмов.

Созерцание зала подействовало на меня умиротворяюще; последние несколько месяцев я работал на дому; прошло немало времени с тех пор, как мне доводилось ощущать себя мелкой шестеренкой какого-нибудь механизма. Я перевел взгляд на часы: до прибытия поезда оставалось двенадцать минут. Мы со Сьюзен установили порядок дежурств, решая, кому предводительствовать за обеденным ритуалом и укладывать мальчиков спать, сегодня вечером была моя очередь. Одно время я терпеть не мог укладывать сыновей, потому что они отчаянно сопротивлялись; казалось бы, простой маршрут от ванной комнаты и чистки зубов до облачения в пижаму и историй должен быть похож на обычный рассказ, но дети ухитрялись превратить его в нечто эпическое, причудливую помесь Гомера и Воннегута, полную отступлений и тревог. Когда эпопея подходила к концу, свет гас и мальчики наконец-то засыпали, частенько засыпал и я, распростершись на полу в детской.

Согласно одной из теорий, которые встречаются в книгах по воспитанию детей, малыши сопротивляются отходу ко сну потому, что боятся засыпать; пробуждение следующим утром для них еще слишком непривычно, так что пожелание спокойной ночи звучит почти как прощание. Но за последние недели кое-что изменилось; мальчики спокойно принимали сон, и наши вечерние приготовления стали менее обременительными и более приятными. Какое-то время одного из мальчиков следовало гладить по спине, чтобы помочь ему расслабиться перед отходом ко сну. Теперь процедура требовалась большей частью мне самому для самоуспокоения. Сын терпел поглаживание минуту или две, а затем дипломатично шептал: «Теперь ты можешь уходить».