Лазарь Каганович. Узник страха

В том, как меняется жизнь с приходом Горбачева, Каганович не видел ничего отрадного. «Положение из года в год все ухудшается и ухудшается». В чем же корень провалов и неудач? Все в том же – в происках врагов. «Эта группа нам знакома. Но сегодня она выдает себя за новаторов. На деле это ликвидаторы СССР, социализма, реставраторы капитализма и старых дореволюционных порядков и [эксплуатации], закабаления рабочих, крестьян, трудящихся. Нельзя недооценивать опасность этой группы – этих ядовитых грибов-мухоморов, расплодившихся после ливня плюрализма. Коммунистическая партия и правительство провозгласили расширение демократии, гласности, плюрализма и даже многопартийность в целях поднятия активности честных советских людей, для подъема хозяйства, культуры страны, улучшения положения народа. А эта группа людей воспользовалась этим для борьбы с Советским Социалистическим государством, чтобы установить новый строй, вплоть до монархии. А ведь кричали, что нет у нас врагов социализма, что это выдумки Сталинского руководства. А теперь видно, сколько их маскировалось – „жив курилка“ – даже в докторских и профессорских мантиях».

В оценке начатых Горбачевым преобразований, как, впрочем, и во всем остальном, Каганович оставался человеком своего времени. Но именно как человек своего времени он не подвергал критике саму идею масштабного обновления страны, потому что эту идею провозгласила партия. «Ясно должно быть всем, что Перестройка – не выдумка. Партия всегда на определенных этапах перестраивалась. Жизнь не стоит на одном месте, она идет вперед, и того, кто отстает от требований ее, жизнь сминает».

Партия, даже в ее горбачевском обличье, для него оставалась непогрешимой.

<p>«Я не люблю допрашивателей»</p>

Получив статус пенсионера, Каганович приобрел право, которого на государственной службе никогда не имел: публично высказываться о чем бы то ни было. Этим правом он воспользовался не более двух-трех раз и потом неизменно открещивался от якобы приписанных ему журналистами слов. Свое отношение к интервьюерам Каганович выразил в беседе с журналистом А. Карауловым, опубликованной в «Независимой газете» 11 июля 1991 года:

«Я имел в виду поговорить запросто, по-партийному с кем-то из работников ЦК КПСС. Вначале. А не с журналистами. Пусть бы ко мне приехали партийные товарищи. А тут придут люди, заготовленные на то, чтобы иметь со мной беседу или интервью. Не надо мне. Я не хочу начинать с интервью. Вон в „Родине“ напечатали статейку об Асбесте, некий Парфенов, – это же чепухистская штука, собрали всякую чушь, лишь бы о Кагановиче написать что-нибудь пакостное. <…> Но журналисты – это уже „стрелки“, это охотники. Они идут за добычей. А я не хотел бы быть добычей. Просто боюсь сорваться, откровенно вам говорю. Я не люблю допрашивателей. <…> Я уважаю журналистов, но в каждой профессии – свои болезни. У них – свои. Им дай фразу, то-се, факты, понимаете ли… а я не хочу. Я смогу ответить, только если со мной будут говорить по-партийному, по-товарищески».

Единственным интервьюером, которому Каганович настежь открыл двери своего дома и широко распахнул душу, был писатель Феликс Чуев. В его лице несгибаемый сталинист нашел благодарного, во всем поддакивающего собеседника и стопроцентного идейного собрата.

<p>«Я вернулся на круги своя»</p>

Фрунзенская набережная, 50, подъезд 9, этаж 6, квартира 384 – здесь жил Каганович, вернувшись в Москву из ссылки. Здесь прошли его последние годы.

Вечерами он часто выходил во двор, до глубокой ночи играл в домино со стариками-соседями.

«Я вернулся на круги своя, – спокойно и меланхолично ведет Каганович рассказ о своем пенсионном досуге. – Как и в былые времена, я нашел аудиторию в лице благородных жителей нашего большого дома. Вокруг меня собирались жители из рабочих, служащих и даже интеллигенции. Задавали многочисленные вопросы на разные темы. Я охотно и ясно им отвечал, затем просто шла беседа. Я был и остаюсь благодарен жителям нашего и окружающих домов за теплое и товарищеское отношение ко мне и к тем, кто меня окружает и ободряет. Жизнь хороша только в общении с людьми. Я вновь почувствовал себя старым пропагандистом-агитатором за партию, за марксизм-ленинизм, за социализм-коммунизм. Они после занятий приходили ко мне в сквер, во двор или даже иногда при непогоде в квартиру. Они меня заваливали вопросами. Тут было больше всего вопросов об истории дореволюционной работы. Я охотно и темпераментно рассказывал им…»

Он записался в Историческую библиотеку. При заполнении анкеты его спросили об образовании. Сказал: «Пишите – высшее».