Лазарь Каганович. Узник страха

Справедливо ли черным маркером выделять Кагановича в ряду ближайших соратников Сталина, таких как Молотов, Ворошилов, Калинин? Разве каждый из них не служил беззаветно тирану, не соучаствовал в преступлениях? И не были разве по-своему жестоки и безжалостны – под стать времени – Орджоникидзе, Шахурин, Байбаков? Если были, то почему Каганович – «железный» нарком, а эти трое – нет? Все проявляли усердие. Все выполняли приказы. Но Каганович был «первым учеником». По определению Молотова – «двухсотпроцентным сталинцем». Самым рьяным, самым угодливым и самым цельным, без подозрительных «примесей». Он единственный из кремлевской челяди, кто не только за глаза, но и в глаза называл Сталина Хозяином. «Вообще без Хозяина очень тяжело… Но приходится, к сожалению, загромождать делами в большом количестве Хозяина и срывать ему отдых, в то время как словами не выскажешь, насколько ценно Его здоровье и бодрость для нас, так любящих Его, и для всей страны».

Превознося Сталина, Каганович не лицемерил. Он искренне преклонялся перед вождем и был фанатично предан ему. «Каганович выделялся даже среди 145 членов сталинского окружения своей исполнительностью и преданностью Сталину», – отмечала историк И.В. Павлова в рецензии на изданную переписку Кагановича со Сталиным. Из переписки видно, что Каганович почти по всем поддакивал вождю и не имел своего мнения. Он был «вторым изданием» Сталина, его неотличимым двойником. «В сталинском большевизме он наиболее близкая копия к оригиналу – к самому Сталину, – констатировал Авторханов. – Порою его и не отличишь от оригинала. Если бы в политике действовал биологический закон, то можно было бы сказать, что все члены Политбюро братья, а вот Каганович и Сталин – братья-близнецы».

Был ли Каганович, несмотря на грубость и репрессивные методы управления, талантливым организатором? Убедительных подтверждений тому историей не предъявлено. Ни в каком деле он досконально не разбирался, ни в чем не был специалистом и знатоком. Где не хватало умения и опыта, там добирал демагогией и угрозами.

Его – боялись. Но и он – боялся.

Он смертельно боялся Сталина. Тот мог его снять – и снимал – с должности, мог отправить в ГУЛАГ, расстрелять.

Входя в ближний сталинский круг, он боялся других людей этого круга. Они могли строить – и строили – козни.

Имея два класса образования и не будучи докой ни в чем, он боялся тех, кто обладал конкретными знаниями, навыками, опытом. Они могли увидеть – и видели – его некомпетентность и управленческую беспомощность.

Он боялся своей обслуги – секретарей, адъютантов, охранников, водителей, поваров, домработниц, портных. Они могли быть – и были – осведомителями Лубянки.

Он боялся партийных чисток, «судов чести», персональных дел. Они могли его лишить – и лишили – партбилета.

Словом, генерируя страх, Каганович и сам всю свою долгую жизнь, вплоть до смертного часа, был подвержен страху. Возможно, именно здесь следует искать разгадку его политической и человеческой судьбы.

Имеются свидетельства, будто бы Каганович поначалу переживал, что ему приходится уничтожать своих ближайших соратников по партии. Он, например, близко к сердцу воспринял самоубийство заведующего агитмассовым отделом МК и МГК ВКП(б) Вениамина Фурера, с которым вместе работал на Украине и в Москве. В прощальной записке Фурер написал: «Когда при все новых и новых разоблачениях в измене людей, которые дышали с нами вместе одним воздухом, я слышу печальные возгласы товарищей – „больше никому нельзя верить“ – я содрогаюсь. <…> Товарищи! Я знаю, вы осудите мой поступок, но я прошу вас, как чутких большевистских руководителей, подумать, до чего может довести мысль о потере доверия». Когда письмо показали Кагановичу, тот, по словам Хрущева, был потрясен: «Он плакал, просто рыдал, читая. Прочел и долго не мог успокоиться». Но на пленуме ЦК 4 декабря 1936 года Сталин неодобрительно высказался о самоубийствах членов ВКП(б), расценив петлю или пулю в лоб как «средство воздействия на партию». Вождь уделил место в своей речи и письму Фурера: «Какое письмо он оставил тоже после самоубийства, прочтя его, можно прямо прослезиться… А человек мало-мальски политически опытный поймет, что здесь дело не так». После этого Каганович никогда не упоминал о Фурере. «Видимо, просто боялся, – пишет Хрущев, – что я мог проговориться Сталину, как он плакал».

Каганович завершил свои дни, ни в чем не разуверившись и ни в чем не раскаявшись.

«Погибло много невинных людей, и никто это не будет оправдывать. Но были на самом деле диверсии, искусственно создавались заторы на железных дорогах – это все было! Вредительство было», – даже спустя полвека, беседуя с благодарно ему внимавшим Феликсом Чуевым, «железный Лазарь» не сделал ни шагу назад. О своей роли в Большом терроре сказал просто и без тени сожаления: «Приходилось утверждать смертные приговоры, вынесенные судом. Все подписывали. А как не подпишешь, когда по всем материалам следствия и суда этот человек – агент или враг?»