Ледяное пламя Якова Свердлова

13 ноября 1914 года полковник Байков из Красноярска вновь, уже в категорической форме, предписал ротмистру Железнякову в Енисейске точно проверить, находится ли на месте водворения административно-ссыльный Яков Мовшев (Михайлов) Свердлов или же бежал. А о результатах проверки подробно донести (101). Репутация Свердлова как отъявленного беглеца и непримиримого врага государства наконец-то была оценена государством с должным уважением. Но как только пропал доносчик с объективной информацией, репутация зажила своей собственной жизнью, делая из Свердлова пугало, а из жандармов — форменных дураков.

Глава 32. Как поссорились Яков Михайлович и Иосиф Виссарионович

А Свердлов и Сталин в то время были уже очень далеко от шпионских интриг в столице и даже от хлопот местного жандармского начальства, «как бы чего не вышло». Несостоявшимся компаньонам по побегу, а ныне товарищам по несчастью нужно было обустраивать свою жизнь в этом лишенном надежды месте. Невысокие горы, невысокая предтундровая тайга, всего восемь дворов и на сотню верст вокруг — более ни человека.

Поселились Свердлов и Сталин в доме большой семьи Тарасеевых — крепких и справных крестьян. Свободной оказалась лишь одна небольшая комната, да и та проходная. Хозяйские ребятишки постоянно толклись у постояльцев. Ни о каком уединении в таких условиях речь не шла. В ту трудную пору Свердлов написал своему другу Ольминскому строки, весьма глубоко передающие его внутреннее состояние: «самое тяжелое — это оторванность от всего живого, что надо обладать сильным источником внутренней бодрости, чтобы не подвергнуться воздействию мертвечины» (184).

Хотя оба ссыльных и жили в тесноте, но явно не в обиде, первое время — во всяком случае. Их квартирный хозяин Федор Андреевич был щедр и радушен по отношению к постояльцам, даже рискуя ради них собственной свободой: «Я, как и другие, часто Сталину и Свердлову давал лодку. Жандарм хотел взять подписку, чтобы я им лодку не давал, но я подписку не дал. Меня хотели посадить в тюрьму». Но чрезмерная бдительность надзирателей могла стоить жизни поднадзорным. Магазинов в Курейке не было (129). И вопрос добычи пропитания ложился на плечи самих ссыльных. Полностью же жить на всем хозяйском двум здоровым мужчинам было и совестно, и попросту невозможно — Тарасеевы не потянули бы двух нахлебников при всем желании.

Сталин впоследствии так описывал свой быт со Свердловым: «Мы готовили себе обед сами. Собственно, там и делать-то было нечего, потому что мы не работали, а жили на средства, которые выдавала нам казна: три рубля в месяц. Еще партия нам помогала. Главным образом мы промышляли тем, что ловили нельму. Большой специальности для этого не требовалось. На охоту тоже ходили» (185). Указанный размер казенного пособия вызывает сомнения, но с остальным все так и обстояло.

Понятное дело, что поначалу Яков вряд ли рисковал уходить в незнакомые дали в одиночку, скорее всего, он составлял компанию братьям Тарасеевым, но его спортивная подготовка и отвага внушают уважение: «Вот мы с приятелем бросили „пометы“ на зверей. Через день приходится ходить на голицах за 9–10 верст. Погода чудесная, природа восхитительная, воздух прелесть. Очень хорошо пройти около 20 верст. Я настолько привык к голицам, что двигаюсь на них совершенно свободно и не устаю» (165).

Сталин же, судя по воспоминаниям жителей Курейки и его друзей, с большим интересом вникал в заполярный крестьянский быт. Он, как и Свердлов, легко находил общий язык с местными, был любителем народных песен, помогал Тарасеевым строить дом. А квартирная хозяйка Якова и Иосифа Анфиса Степановна вспоминала о своих знаменитых квартирантах: «Есиф веселый парень был, плясал хорошо, песни пел, со стражником дружбу водил, а тот ему письма куда-то отправлял» (186).

Что-что, а праздники любили оба — и Свердлов, и Сталин. Здесь, на задворках цивилизации, это был единственный способ развеяться, хоть на часок забыть о своей горькой доле. На вечеринках Свердлов всегда выходил плясать, хотя плясать и не умел (187). Казалось, что Яков и Иосиф полностью адаптировались к сложной и пугающей многих жизни в условиях полярной ночи и сумасшедших морозов, к оторванности даже от провинциальных новостей. Но деятельная натура Свердлова, привыкшая за долгие годы к интенсивному умственному труду, осталась без подпитки и начала давать сбои: «Было скверно. Я дошел до полной мозговой спячки, своего рода мозгового анабиоза. Мучил меня этот анабиоз чертовски» (96). Об этом Яков мог рассказать только Клавдии — единственному человеку, которому он доверял самое сокровенное.

В этот самый момент былые противоречия между Свердловым и Сталиным резко обострились. Яков писал об этом Кирочке: «Устроился я на новом месте значительно хуже. Одно то уже, что я живу не один в комнате. Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда» (165).