Легенда, утопия, быль в ранней американской истории

В специальном «Трактате», представленном магистрату Нового Плимута, Уильямс оспаривал законность владения землей в колониях, основанного на чьем бы то ни было пожаловании, дарении и т. д., если на это нет согласия местных жителей — индейцев: «И королевский патент не может дать такого права, как ничто другое, кроме договоренности с туземцами» (У., I, 116).

«Трактат» сыграл немалую роль в тех расхождениях пилигримов с Уильямсом, которые заставили его покинуть Новый Плимут и вернуться в Массачусетс. Здесь он не остался безмолвным. Скоро до Уинтропа дошли слухи о существовании недопустимого «Трактата».

Прослышав о нем, Уинтроп срочно затребовал рукопись и вызвал к себе Дадли для совещания. Оба они были шокированы не только тем, что писал Уильямс, но и дерзостью, с которой он отрицал королевские прерогативы на пожалование земель в Америке. Уильямс осмеливался называть Якова I и Карла I узурпаторами, богохульниками и лгунами. Это явно противоречило избранной пуританами дипломатии в отношении королевской власти, которую они признавали во всех областях, кроме религиозной.

В магистрате решили посоветоваться «с самыми рассудительными священниками». Те «очень строго осудили заблуждение и самонадеянность мистера Уильямса». Постановили вызвать его на следующее судебное заседание магистрата. Уведомленный об этом, Уильямс против всяких ожиданий прислал «очень смиренное» письмо. Он объяснял, что «Трактат» написан не для широкого распространения — только, чтобы ознакомить с проблемой губернатора Нового Плимута. Он предлагал даже сжечь рукопись. Ту же позицию занял Уильямс на заседании магистрата. Дело тем, казалось, закончилось (У., I, 116–117).

Оно и закончилось бы, если бы теоретические вопросы права, затронутые Уильямсом, не касались реальных сторон жизни Массачусетса. Не прошло и месяца, как Уинтроп получил сильно озаботившее его сообщение об убийстве индейцами капитана Джона Стоуна. Последний сравнительно недавно отправился на своей пиннасе из Бостона торговать на реку Коннектикут, где пекоты препятствовали прохождению европейцев в их владения. По этой или какой-то другой причине возникла ссора. В завязавшейся стычке непрошеный гость и семь человек его команды погибли. Уинтроп и остальные члены магистрата очень хотели покарать индейцев. Однако пекоты славились храбростью и были далеко. Так как Стоун приехал в Бостон из Виргинии, направили туда донесение о случившемся, подстрекая тамошнего губернатора свести с индейцами счеты. Сами же решили «обсудить дальнейшие шаги» (У., I, 118).

Именно гибель Стоуна, как видно, побудила руководителей колонии вернуться к обсуждению «Трактата» Уильямса. Пекоты, разумеется, не читали его, но действовали согласно изложенному там принципу: земля, на которой жили наши предки и живем мы, — наша земля; мы ее хозяева, мы ею правим, мы вершим на ней суд. На этот раз «Трактат» обсуждался магистратом совместно с бостонскими священниками, что должно было придать возможному решению большую весомость (одно из частных проявлений теократических тенденций). «Трактат» осудили и постановили потребовать от Уильямса отречения от изложенных в «Трактате» идей. Как повел себя его автор, неизвестно, но известно, что он остался защитником и другом индейцев.

К 1634 г. в колонии начала работать первая водяная мельница, принадлежавшая Даммеру из Роксбэри. В Бостоне в марте построили рынок, где колонист Сэмюэл Коуль открыл первый постоялый двор, а купец Джон Коган построил первую лавку. Был принят закон, который запрещал давать землю бывшему сервенту, пока не будет доказано, что он проявлял верность во все время своей службы у хозяина.^{93} Утвердился «суд графства»: два ассистента в определенные промежутки времени наезжали в поселки для разбора мелких уголовных дел и местных тяжб. При обнаружении серьезных преступлений они передавали дело суду магистрата. Этот суд приговорил в 1634 г. колониста Роберта Вея к принудительному труду в качестве сервента на Уильяма Элма — до тех пор, пока не отработает долга в 4 ф. ст.; тогда же констебли получили приказ без какого-либо расследования подвергать порке сервента, прежде уже наказанного за побег, а теперь задержанного без специальной отпускной записи вне пределов земли его хозяина.^{94}

К обычному уголовному наказанию за совершенный проступок или преступление стали нередко добавлять позорящее. Провинившихся обязывали нашивать на одежду яркого цвета букву, с которой начиналось слово, определявшее проступок: «Д» (Drunkard — пьяница), «А» (Adulterer, — ess — прелюбодей, — ка) и др. При строгости нравов и ханжестве пуритан носитель такого знака подвергался очень часто жестокому остракизму, порой пожизненному, особенно тяжелому для женщин в суровом необжитом краю[74].