Ленин жив! Культ Ленина в Советской России

Письма Ленина вызвали всеобщее смятение. Как и в апреле, Ленин занял позицию, прямо противоположную той, что разделялась большинством партийного руководства. Реакция партийных соратников была столь отрицательной, что Центральный Комитет предполагал уничтожить эти письма, чтобы они не стали известны петроградским рабочим и не подстрекнули их на новое восстание, которое неминуемо привело бы к новым повальным арестам. В конце концов, письма были сохранены, но в то же время приняты надежные меры для предотвращения воззваний к массам и отменена всякая подготовка к восстанию. Неделей позже на заседании ЦК призыв Ленина к вооруженному выступлению даже не ставился на обсуждение[118]. Неделю за неделей, в письмах и статьях, Ленин всячески склонял членов ЦК на свою сторону. Он стыдил и клеймил позором тех, кого — как Зиновьева и Каменева — удерживали от действия страх и здравомыслие. Фактически все сподвижники Ленина так или иначе колебались и выжидали, полагая вооруженное восстание излишним ввиду предстоящего Второго Всероссийского съезда Советов (первоначально назначенного на 20 октября и отложенного затем до 25-го), посредством которого можно было достичь мирной передачи власти коалиционному правительству; но только один Ленин был убежден, что замышлявшаяся им разновидность общественного устройства должна быть достигнута исключительно путем вооруженного переворота. Решающее голосование состоялось в ЦК 10 октября. Десятью голосами против двух (Зиновьев и Каменев голосовали против), резолюция о вооруженном восстании была принята. После этого Ленин продолжал настойчиво увещевать соратников претворить резолюцию в жизнь — тем более, что вздымавшаяся волна анархии размывала последние опоры Временного правительства, быстро терявшего поддержку народных масс.

Ленин в Октябре. На протяжении всей советской истории во множестве книг, статей, картин и фильмов изображалось это драматическое противостояние человека и момента. «И оттуда, / на дни / оглядываясь эти, / голову / Ленина / взвидишь сперва», — патетически восклицал Владимир Маяковский в своей эпической поэме, написанной им вскоре после смерти Ленина[119]. И в самом деле: энергия и решительность Ленина, проявленные им в критический период между провалом корниловского мятежа и 25 октября, сыграли решающую роль в успехе переворота; они же послужили толчком для позднейшего развития культа.

Все способности Ленина уникальным образом подходили для этого критического момента — важнее всего оказались сверхъестественное умение выявить самые уязвимые места противника и некий эмоциональный настрой, совмещавший в себе ярость, храбрость и истеричность. Вечером 24 октября, переодетый до неузнаваемости (щека была подвязана платком, лысую голову прикрывал парик), Ленин рискнул покинуть конспиративную квартиру и направился в штаб большевиков в Смольном институте. Утром 25 октября Ленин выпустил декларацию, в которой извещалось о том, что Временное правительство низложено, а власть перешла в руки Военно-революционного комитета, Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Подпись Ленина под декларацией отсутствовала, однако теперь судьбы России определялись складом его мышления: власть пера над умами получила подкрепление со стороны армии, флота и политической полиции.

Правитель Советской России

«Рыба гниет с головы» — гласит русская поговорка, как нельзя лучше применимая к тому, что произошло с династией Романовых. К 1894 г., когда на трон взошел Николай II, самодержавие давно уже пребывало в тяжком кризисе. Государственное устройство в целом исключало возможность динамичного руководства, в котором империя столь остро нуждалась. Со времен Николая I в России не было властителя, способного взять в свои руки бразды управления администрацией и энергично и последовательно осуществлять продуманную политику. Все последующие монархи гораздо охотнее предпочитали выступать простыми третейскими судьями между конфликтующими бюрократическими лагерями.

Николай II не оправдал даже и таких скромных ожиданий. Воображая себя самодержцем былых времен, правящим посредством милостивых указаний, он отверг роль посредника в бюрократических схватках и постепенно оказался в изоляции от собственного правительства, ускорив, таким образом, паралич власти, явно обнаружившийся в 1915 г.[120]. Старый режим перестал функционировать в качестве эффективной правящей силы задолго до полной капитуляции перед лицом ширящихся забастовок и хлебных бунтов в феврале 1917-го. В последние драматические дни царствования Николай обнаружил предельное непонимание событий, вскоре вынудивших его отречься от престола: «Повелеваю завтра же прекратить… беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны…» — телеграфировал он генерал-губернатору Петрограда из Ставки Верховного главнокомандующего 25 февраля, когда 240 000 бастующих уже вышли на улицы столицы и ход революции со всей неизбежностью принял левое направление[121].