Лев Каменев: «Я не согласен»

После перерыва стали заслушивать последние слова подсудимых. А в это время текст приговора уже был составлен и направлен Сталину[540]. В ответной шифротелеграмме от 23 августа 1936 года тот сообщил, что одобряет текст «по существу», но указал, что необходимо его «стилистически отшлифовать». Сталин потребовал дополнить приговор информацией о том, что «Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду или находятся под судом», поскольку «это имеет большое значение для Европы», «вычеркнуть заключительные слова: “приговор окончательный и обжалованию не подлежит”», поскольку они, по мнению Сталина, «производят плохое впечатление». Он также велел воспроизвести полностью звания членов Военной коллегии Верховного суда СССР[541].

Каменев с последним словом выступил уже 23 августа на утреннем заседании[542]

:

– Граждане судьи! Государственный обвинитель потребовал для меня, как и для прочих обвиняемых, расстрела. Это требование естественно, законно и справедливо. Я вместе с Зиновьевым и Троцким был организатором и руководителем террористического заговора, подготовлявшего ряд террористических покушений против руководителей правительства и партии нашей страны и осуществившего убийство Сергея Мироновича Кирова. Расстрел, уничтожение есть естественный, справедливый, законный ответ пролетарской революции против этих чудовищных преступлений…

Пролетарская революция самая великодушная из всех революций. И я заранее плюю на все те крики о жестокости вашего приговора, которые, конечно, раздадутся среди буржуазной, меньшевистской и прочей печати.

Меня не страшит, граждане судьи, то, что мне предстоит. Мне 53 года, я долго жил, много видел, видел много чудесных событий, стоял рядом со многими чудесными людьми, и надо мной тяготеет уже ваш приговор – 10 лет тюрьмы. В мой возраст этот приговор пожизненный, и сменить, заменить бесконечный ужас тюремного заключения, когда из-за решеток тюрьмы я смог наблюдать победу и расцвет социализма, – сменить этот бесконечный ужас на моментальный, хотя бы ужасный, конец – не страшно…

Но у меня есть право, которое государственный обвинитель хотел бы отнять у меня так же, как он законно и справедливо хочет отнять у меня право на жизнь. Это право на мысль, и этого права я не могу уступить. И до тех пор, покуда черепная коробка не разбита пулей, я оставлю за собой право мыслить и право подвести итоги прожитой жизни… Эта исповедь будет политической, ибо другой жизни не было у меня.

Каменев рассуждал о том, как он из соратника Ленина превратился во врага народа. Он говорил, что «террор – неизбежная судьба политических авантюристов», и если они обезврежены, то главный организатор заговора Троцкий на свободе и представляет опасность для социалистического общества. Его политическая линия уперлась в террор.

Выступая с последним словом, Каменев уже понимал, что их не помилуют. Он не извинялся, не просил прощения. Он признавал, что, пока они барахтались в яме недовольства, в стране был построен социализм:

– У меня три сына. Военный летчик старший, пионер и октябренок, которому мы с женой дали тогда священное для нас имя Владимир. Я запятнал их путь своей деятельностью, положил преграду перед этими молодыми существами к тому, чтобы они могли вольно и свободно войти в ту веселую, радостную и творческую жизнь, которой живет молодежь нашей страны.

Пусть же они идут только по дороге, которую указывает партия Ленина – Сталина, пусть они услышат от меня – преступника, изменившего этой партии и поднявшего руки на Сталина, пусть они от меня узнают и, как заповедь, примут, что жить они должны только под знаменем Сталина, что они должны любить его, защищать и, если нужно, умереть под его знаменем и во имя того дела, которое он воплощает. Я все сказал, и приговор пролетарской революции, который изречен вашими устами, – я приму спокойно и радостно, ибо знаю, что он будет продиктован только интересами пролетарской революции, если я не сумел послужить ей до конца жизни – пусть послужу ей смертью.

Заслушав последние слова подсудимых, сознавшихся в преступлении, в 19 часов 30 минут 23 августа все удалились в совещательную комнату. Вернувшись в 2 часа 30 минут уже 24 августа, Ульрих начал зачитывать приговор:

– Именем Союза Советских Социалистических Республик…

В это время уже все подсудимые понимали, что участь их решена. На предварительном следствии и в суде все обвиняемые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях и дали более или менее развернутые показания о преступной деятельности.

С формальной точки зрения, вынесение обвинительного приговора было обосновано, так как они все признали себя виновными. Но при этом в нарушение закона ни следствие, ни суд не обратили внимания на противоречия в показаниях и не предприняли никаких мер для их проверки.

Органы НКВД располагали агентурными материалами, которые иногда исключали отдельные факты из показаний обвиняемых, но они их игнорировали и скрывали от суда.