Лишь одна музыка

— Две тысячи двести здесь… да, против вас, передо мной… две тысячи четыреста… — (Молодая женщина на одном из телефонов кивает.) — Две тысячи шестьсот раз, два. — Он легко стучит молоточком по пюпитру. — Продано за две тысячи шестьсот фунтов… кому?

— Покупатель номер двести одиннадцать, сэр, — говорит женщина на телефоне.

— Номер двести одиннадцать, — повторяет аукционист. И останавливается выпить воды.

— Ты правда хочешь тут провести все это время? — спрашиваю я Пирса.

— Да.

— Но ты сказал, что еще два часа до времени, когда Роджери пойдет под молоток. Это все как бы вводная часть.

— Я хочу подождать здесь. Ты делай что хочешь.

Он не участвует в других торгах. Ему ничего другого не нужно.

Он мучается. Но он следит за ценами и указывает мне, когда что-то уходит за меньшие деньги, чем указано по низшей оценке. Это хорошее предзнаменование для него, правда? Я киваю. На таких мероприятиях я никогда не был. Я с трудом могу его подбадривать, настолько волнуюсь сам.

Главное, говорит Пирс, надо рассчитать полную стоимость, включая комиссию и налог, на каждом этапе ставок, и решить, какой максимум ты готов платить, и этого держаться, не важно, насколько лихорадочно идут ставки или соблазнительна цена. Карандашом он обводит сумму, выше которой отказывается идти, и подчеркивает ее, чтобы уж было окончательно ясно.

Он указывает на перекупщиков впереди. Несмотря на разногласия между ними и аукционщиками, они вполне рады поживиться добычей на территории врага. Через час после начала входит хрупкая, сильно накрашенная женщина среднего возраста, резко смеясь, красуясь и наслаждаясь происходящим. Она представляет одного из самых богатых дилеров. Более стеснительный бородатый парень отвечает на ее шуточки приглушенным хихиканьем. Кивком она делает ставки в нескольких аукционах, забирает свои семь магазинных сумок после получаса и нарочито задерживается в коридоре перед уходом.

Кто эти люди вокруг нас? Я узнаю скрипачку-любительницу, работающую в администрации «Уигмор-холла». Я вижу Генри Читэма, сидящего незаметно в стороне. Я узнаю пару лиц из оркестра или с записей. Но музыкальный Лондон — это целая вселенная, и остальных я не знаю.

После виолончелей пришел черед альтов и скрипок.

— Леди и джентльмены, — говорит аукционист, — не стесняйтесь напоминать о себе, если вам кажется, что я не заметил вашей ставки. Пальцы иногда непросто увидеть, особенно за каталогами, и очень неудобно возвращаться к уже закрытым торгам. Итак, джентльмен впереди, мои извинения, я принимаю вашу ставку — девятнадцать тысяч…

Пирс выглядит больным. Он медленно дышит, чтобы успокоиться. Его плечи расслабляются, когда одна из скрипок, оцененная в похожем интервале с той, которую он вожделеет, ушла за стоимость чуть выше ее нижней оценки. Такой медленный вначале аукцион сейчас несется с бешеной скоростью. В перевозбуждении Пирс перестал следить за порядком в каталоге, и быстрее, чем он ожидал, приходит очередь Роджери.

Когда скрипка была в его руках, она будто принадлежала ему. Но сейчас этот парень в переднике держит ее перед всеми.

Ее красно-коричневый лак лучится на золотом фоне. Она не стыдится своей «более поздней итальянской головки», и ей все равно, чья она. Месье Дентон и Дентон продадут ее тому, кому она нужна больше и у кого глубже карманы, тому, кто наиболее безжалостно заложит свое будущее, наиболее обеспеченному из жаждущих ею обладать.

Пирс не вмешивается, пока торгуются те, кто по телефону и в зале. Ее оценка — от 35 до 50 тысяч фунтов благодаря этой более поздней головке, будь она благословенна. Но торг уже на 28 тысячах — цена, за которую другая скрипка была уже продана.

Ничего не происходит, и наконец он поднимает свою табличку. Аукционист, похоже, успокоен.

— Тридцать тысяч от нового участника. Тридцать тысяч здесь из середины. Есть предложения? — Глаза аукциониста двигаются вглубь аудитории — сзади кто-то поднял руку. — Тридцать две тысячи. Я вижу тридцать две тысячи. — Его глаза на Пирсе, который легко кивает. — Тридцать четыре, тут есть тридцать четыре тысячи. — Зигзагом его глаза перескакивают туда-сюда между двумя оставшимися покупателями. — Тридцать шесть… Тридцать восемь… Сорок.

Я замечаю признаки замешательства Пирса: его руки сжимают каталог, он дышит нарочито медленно.

— Это против вас, сэр, — говорит аукционист, показывая шариковой ручкой туда, где сидит Пирс. — Сорок тысяч против вас; ваше слово?

Пирс собирает всю свою волю, чтобы не обернуться посмотреть на невидимого соперника, который с каждой ставкой быстро уносит громадные куски сбережений и заработков Пирса. Он легко, спокойно кивает.

— Сорок две тысячи, — говорит аукционист. — Сорок четыре. Сорок шесть. Сорок восемь.

Все останавливается, аукционист смотрит на Пирса и ждет. В конце концов Пирс кивает.

— Пятьдесят тысяч, — невозмутимо говорит аукционист. — Пятьдесят две. Пятьдесят четыре. Пятьдесят шесть. Пятьдесят восемь.

— Пирс! — шепчу я в шоке: он ушел на десять тысяч выше обведенной суммы.

— Пятьдесят восемь. Кто больше? Сзади?