Лишь одна музыка

Зачем ей нужно было вернуть меня в это состояние? Я должен серьезно все обдумать. У меня два варианта: да и нет. Если бы я мог это играть, разве бы я не остался? Ради самой этой вещи, если уж не ради всех нас? Но я не могу сыграть и двух тактов, не оцепенев.

Я буду лечиться: прогулкой в парке, обязательно как можно дальше от Оранжереи; шахматной задачей, поглаживая струны у верхнего порожка; мудрым Вудхаузом, а не тревожным Донном; дроздом на моей улице — не жаворонком, не соловьем. До которого часу будет он выводить свои трели в этом году?

Я просыпаюсь под звуки первого контрапункта: Джулия выбивает его все громче и громче, ведь она не может его слышать. Я ей не нужен, она меня стерла в порошок. Серые костюмчики вернулись, значит и она вернулась. День изо дня во всех областях жизни — академической, артистической, музыкальной, социальной, духовной, физической, моральной — дети Пембриджской школы становятся лучше и лучше.

Еще новости. Музыка вырвана из жизни более бедных детей. Теперь, дети, скажите: Грамотность, Музыка, Счет. А теперь снова все вместе: Неграмотность, Немузыкальность, Неумение считать. Эти благожелательные власти заберут у вас всякую музыку ровно так же, как и власти проклятые. Оставьте музыку тем, кто может себе позволить излишества. Через двадцать лет ни один сын мясника не станет скрипачом, нет, а дочь не станет скрипачкой.

Я не могу играть на ней, несмотря на эти два дня отсрочки, так же как не могу играть на бас-горне или зурне, даже если бы мне дали хоть два месяца, хоть двадцать лет. То, что мной владеет, вне моего контроля. Ребенок из Пембриджа спрашивает звонким голосом: так ты знал мою мать до того, как я родился? Было ли такое время — до того, как я родился? Его глаза наполнятся слезами, потому что, оказывается, бывает и такое.

Чем отличается моя жизнь от моей любви? Одна меня опускает, другая меня отпускает. Люк, Люк, не изнуряй меня больше загадками. Почему только ты не мой сын?

8.7

Зимы пройдут, и губы останутся нецелованными, и сердце — безутешным, а руки и уши — не связанными друг с другом. Все тайное должно стать явным. Я рву конверт Карла.

Что это?

Ну да, это просто отписка. Он получил мое письмо, он посчитал его любезным, но неискренним; мой нарочитый такт сделал мое письмо скорее издевательским. Он прекрасно знает, какие чувства я к нему испытывал. И хотел бы отметить, что дряхлость не обязательно означает деменцию. Он не собирается повторять, о чем именно сожалеет, но просто хочет сказать, что теперь решил: квартет, в конце концов, и есть мое настоящее призвание. Он рекомендует мне остаться там, где я есть. Возможно, его вклад для потомков будет в воспитании вторых скрипок. Я ведь, конечно, уже слышал, что Вольф Шпитцер теперь в «Траун-квартете». И все — ни слова ни про его собственное здоровье, ни про планы, ни про дела. Просьбы ответить нет. Конец.

Странный удар, пришедший как раз сейчас, когда ни я, ни квартет, ни кто бы то ни было не мог знать, что между нами что-то пойдет не так. Он теперь решил; ну и пусть. Я должен быть рад за Вольфа, да я и рад, но киплю оттого, что этот человек по-прежнему считает себя вправе благословить или осудить то, что я могу или не могу делать!

Поздно ночью я просыпаюсь от жажды и не могу заснуть. Рядом с кроватью лежит нотная тетрадь, подписанная и заполненная ею. Смоченными водой пальцами я веду по голосу моей строки. Страница за страницей я слышу мои расплывающиеся ноты. Чернила растворяются, головки и штили нот сливаются в одно, вода в стакане становится мутно-коричневой. Влага проникает на строчки соседних голосов, на страницы, еще не заполненные и не смазанные. Будто изношенную запись брайлем, мои пальцы трогают мое имя, то, что ты написала однажды; и смотри, я уже не могу его прочесть.

8.8

После моего сообщения Эллен говорит первая:

— Майкл, отдохни неделю и возвращайся — не может быть, что ты хочешь нас бросить. Как насчет солидарности средних инструментов? Мы без тебя не можем. Я точно не могу. Что нам делать с Бристолем на следующей неделе? Со всем остальным, что назначено? Мне тошно от мысли, что придется играть с кем-то еще.

— Черт возьми, я же не имел в виду то, что сказал, — говорит Пирс. — Ты совсем рехнулся, Майкл, если думаешь, что я всерьез. Все, что я имел в виду, это что мы не можем себе позволить записать плохой диск. Ты угрожаешь уйти потому, что я что-то сказал? Эллен меня и так изничтожила, еще до этой твоей тяжелой артиллерии. Ну хорошо, ты что-то временно утратил, но это же вернется. Очевидно, у тебя какой-то кризис. Ты не единственный такой из нас, с проблемами. Это случалось. Мы это пережили. И снова переживем. Не такие уж мы хлипкие.

Ничего не поделаешь; струна лопнула, наше переплетение расплелось. Я все продумал до конца. Подумайте про «Стратус», про Изабэлл, говорю я им. Как часто выпадает такой шанс? Вторая скрипка — ну, ведь вы один раз уже нашли ее.

Билли расстроен. Он ничего не говорит. Он видит, лучше Эллен и Пирса, что все без толку, что все слишком далеко зашло.