Лишь одна музыка

Но что напоминало мне, как она играла? Иногда фраза или две на концерте, иногда чуть больше, но никогда ничего достаточно длинного. Сказать, что она играла естественно, органично — не сказать ничего: в конце концов, каждый играет соответственно своей натуре. Удивление, интенсивность, глубина — нет смысла пытаться выразить то, что она выражала. Я так же бессилен описать красоту ее игры, как и объяснить, что я почувствовал, когда ее встретил. Последние несколько лет иногда, включая радио, я был уверен, что слышу игру Джулии. Но некий поворот фразы меня переубеждал; и даже если у меня оставались надежда или сомнение, имена исполнителей, объявленные в конце, возвращали меня на землю.

В прошлом году я услышал Баха, из всех возможных мест это было в такси. Я редко езжу в такси, в такси редко играет музыка, и музыка, которая звучит в такси, редко бывает классической. Я почти доехал до студии, когда водитель решил переключиться на «Радио-3». Это был конец прелюдии и начало фуги: до минор, удивительным образом. Это Джулия, сказал я себе. Это Джулия. Все говорило за нее. Мы приехали, водитель выключил радио; я заплатил и побежал. Я опаздывал на запись и знал, что наверняка ошибаюсь.

1.13

Звонит Виржини, чтобы отменить урок. Когда она договаривалась о дне, она не посмотрела в календарь. Сейчас она поняла, что у нее две встречи одновременно. Подруга только что приехала из Парижа, и подруга не поймет, а я пойму, ну и вообще, она сначала договорилась с ней, поэтому не буду ли я сильно возражать?

— Что за подруга? — спрашиваю я.

— Шанталь. Я тебе рассказывала про нее, нет? Сестра Жана-Мари.

Жан-Мари — предпоследний бойфренд Виржини.

— О’кей, Виржини.

— Так на какой день мы должны назначить?

— Я сейчас не могу это обсуждать.

— Почему нет?

— Я занят. — На самом деле я просто обескуражен отношением Виржини к делу.

— Э-э-э-эй!

— Сама ты Э-э-э-эй.

— Майкл, ты так сварлив. Ты открывал сегодня окно?

— Но сегодня холодно. И мне не всегда нужен свежий воздух.

— О да, великий арктический пловец боится холода.

— Виржини, не нуди.

— Почему ты сердишься на меня? Я тебя от чего-то оторвала?

— Нет.

— Ты что-то только что закончил?

— Да.

— Что?

— Я слушал музыку.

— Какую музыку?

— Виржини!

— Ну мне интересно.

— Ты имеешь в виду, тебе любопытно — это совсем другое дело.

— Нет, это совсем чуть-чуть другое. И что?

— Что — что?

— Что это за неведомая музыка?

— Трио Бетховена до минор, извини, ut mineur, для фортепиано, скрипки и виолончели, опус один номер три.

— Будь подобрее, Майкл.

— Я стараюсь.

— Почему эта музыка тебя так раздражила против меня?

— Да не раздражила, как ты выразилась, эта музыка меня против тебя. И ты меня не раздражила. Меня никто не раздражает, кроме меня самого.

— Я очень люблю это трио, — говорит Виржини. — Ты знаешь, что он сам сделал аранжировку для струнного квинтета?

— Что за чепуха, Виржини. Ну хорошо, давай назначим дату урока, и дело с концом.

— Но он это сделал, Майкл. И он даже ничего не транспонировал.

— Виржини, поверь мне, если бы существовал струнный квинтет Бетховена до минор, я бы, безусловно, о нем знал, почти наверняка его слышал бы и, очень возможно, играл бы.

— Я читала это в «Guide de musique de chambre»[17].

— Этого не может быть.

— Подожди. Подожди. Только подожди. — Она вернулась к телефону через несколько секунд. Я слышал, как она листала страницы. — Вот он. Опус сто четыре.

— Что ты сказала?

— Опус сто четыре.

— С ума сойти. Это совсем другое время его жизни. Ты уверена?

— Ты не настолько занят? Ты хочешь теперь со мной поговорить? — спросила Виржини с недоумением в голосе.

— О да. Да. Что там сказано?

— Давай посмотрю, — сказала Виржини, довольно бегло переводя из книжки. — Тут сказано, что в тысяча восемьсот семнадцатом он аранжировал третье фортепианное трио из первого опуса в струнный квинтет… Сначала это сделал некий любитель, и Бетховен написал, как это сказать, юмористическую благодарность за ужасную любительскую аранжировку квинтета на три голоса, и Бетховен тогда сделал это по-настоящему, на пять голосов, и превратил дикое убожество в нечто приличное. Оригинальная любительская трехголосная аранжировка была торжественно отправлена куда и следовало — в преисподнюю. Это ясно?

— Да, да. Но как удивительно! Что-то еще?

— Нет. За комментариями отправляют к трио.

— Ты всегда читаешь справочники целиком, Виржини?

— Нет, я скольжу взглядом, как говорите вы, англичане.

Я смеюсь:

— Присутствующий здесь англичанин так не говорит.

— Теперь ты счастлив? — спрашивает Виржини.

— Думаю, да. Да, я счастлив. Спасибо, Виржини. Спасибо. Извини, что я раньше был не слишком вежлив. Когда ты хочешь назначить урок?

— В четверг на следующей неделе в три.

— Это не слишком далеко?

— О нет, не слишком.

— Ну хорошо, занимайся.

— О да, конечно, — радостно говорит Виржини.

— Ты не придумываешь это все? — спрашиваю я. — В это так трудно поверить. — Но она не могла придумать столько правдоподобных деталей за раз.

— Не говори глупостей, Майкл.

— И это для двух скрипок, двух альтов и виолончели — никаких странных комбинаций, да?

— Да. Так тут написано.