Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

В том же 1929 году в Харькове выходил недолго просуществовавший украинский советский журнал «Літературний ярмарок» («Литературная ярмарка»)[309]. В первом номере редакторы объясняют выбор названия журнала, в юмористическом тоне рассуждая о значении слова «ярмарка» для украинской культуры:

Конечно, «ярмарок» (ежегодный торг) происходит из немецкого языка, вернее, из берлинского диалекта; конечно, «ярмарок» режет наше музыкальное ухо. Но неужели вы не замечаете, что с этим словом когда-то произошла, если можно так выразиться, гениальная метаморфоза? Разве не это случилось, когда это слово перенесено было к нам и к венцам? Неужели вы не замечаете, что «ярмарка» для нас – это огромное красное пятно (аж слепит!) на голубом фоне, это пестрая толпа веселых, добродушных людей, это, если хотите, «сорочинская» выдумка нашего трагического земляка – Николая Васильевича Гоголя? [Літературний ярмарок 1828–1830, 1: 5–6].

Затем авторы вступительной статьи отправляются на поиски «дома, где когда-то жил Квитка-Основьяненко» [Літературний ярмарок 1828–1830,1:6]. Для основателей «Литературной ярмарки» коммерческий пейзаж являлся синестетической метафорой украинской литературы, унаследованной от Гоголя и Квитки и интегрированной – звуком и цветом – в литературу их времени. Этот журнал явился поздним плодом литературного авангарда и прекратил свое существование в 1930 году, когда произошло резкое ужесточение цензуры[310]. Тем не менее писатели продолжали использовать образ базарной площади даже тогда, когда самой ее в прежнем виде уже не осталось.

Десять лет спустя, в 1939 году, еврейский советский писатель Дер Нистер (Пинхас Каганович, 1884–1950), в творчестве которого важное место занимал мистицизм, опубликовал первый том своего романа «Семья Машбер» («Di mishpokhe Mashber»)[311]. Действие романа происходит в родном городе писателя Бердичеве в конце XIX века [Levin 1990: 213]. Коммерческий пейзаж, возникающий в начале романа, выступает в роли центростремительной силы, притягивающей приезжих к базарной площади в центре местечка и отбрасывающей читателя в эпоху рыночной торговли и всех сопутствующих ей несправедливостей:

Человека, который впервые попадет в N, невольно, хочет он этого или нет, – словно магнитом потянет к рынку, к центру, туда, где все шумит, бурлит, где бьется сердце, пульс города…

Местечковые торговцы… рассчитываются наличными или берут в кредит. Одни берут кредиты с намерением честно их вернуть, другие набирают долгов побольше, а потом объявляют себя банкротами [Der Nister 1939: 23–24; Дер Нистер 2010: 25].

В этом натуралистическом романе, повествующем о жизни и крахе еврейской купеческой семьи, Дер Нистер показывает коммерческий пейзаж как пространство, из которого исходят беды и несчастья. Однако для самого Дер Нистера источником бед и несчастий оказался советский литературный рынок. Он был арестован в 1949 году по делу Еврейского антифашистского комитета и скончался в лагере в 1950-м [Maggs 1996: 6].