Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Б. С. Ямпольский (1912–1972), русскоязычный советский прозаик, родившейся в Белой Церкви, вероятно, более всего известен своим романом «Арбат, режимная улица», впервые опубликованным в 1988 году[312]. Однако литературное признание Ямпольский получил еще в 1941 году благодаря своей повести «Ярмарка», написанной на русском языке[313]. Главный герой повести – сирота, чья тетка, не имея возможности заботиться о мальчике, пытается куда-то его пристроить. То, что все потенциальные работодатели отказываются брать мальчика к себе, наглядно показывает, как мало возможностей было у еврея в экономических условиях дореволюционного украинского штетла. Одна состоятельная женщина боится, что в ее доме зазвучит язык низшего сословия – идиш: «Вы можете по-еврейски ругаться, торговаться, Богу молиться, друг другу головы разбивать, но разве можно в таком доме говорить по-еврейски?» [Ямпольский 1995:103–104]. Мясники, к которым приводят мальчика, доводят его до слез, смазывая ему лицо свиной кровью и удивляясь, отчего его еврейское лицо не стало свиным [Ямпольский 1995: 129–130].

И после каждого отказа герой возвращается в пространство коммерческого пейзажа, где постоянно звучит один и тот же рефрен: «Купите, купите! – кричала ярмарка. – Купите! Ой, купите! В вашей душе есть еще Бог? Почему вы не хотите купить?» [Ямпольский 1995: 129–130].

Как и украинские издатели «Литературной ярмарки», Ямпольский не скрывает связи со своими предшественниками – в большинстве своем украинскими и еврейскими писателями, которые коллективными усилиями создали литературное пространство коммерческого пейзажа. Его повесть 1959 года «Мальчик с Голубиной улицы» явно отсылает к «Истории моей голубятни» Бабеля[314]. Одна из глав «Ярмарки» («Рассказ Урии») повествует о странствиях бедного еврея, который словно перенесся в повесть Ямпольского прямиком из шолом-алейхемовской Касриловки. Урия рассказывает о том, как встретился в Париже с Ротшильдом и спросил его, почему в мире так много бедных евреев, в то время как Ротшильд так баснословно богат, на что получил такой ответ: «Я подсчитал, – ответил Ротшильд, – сколько у меня денег и сколько евреев на всем свете, и поделил и посылаю вам вашу долю – один грош, и езжайте на здоровье!» [Ямпольский 1995: 166]. Похожие сцены описываются и у Шолом-Алейхема: Тевье-молочник мечтает о встрече с Ротшильдом, а касриловцы придумывают схемы, как выманить у Ротшильда все его деньги. В повести Ямпольского герои, навеянные творчеством Шолом-Алейхема, сталкиваются с персонажами Гоголя. Описание взаимоотношений между городским пьяницей Бульбой и евреями содержит множество отсылок к Гоголю: «Проходя мимо синагоги и видя в окнах большие белые лица евреев, шевеливших губами, Бульба поднимал полу шинели и показывал свиное ухо» [Ямпольский 1995: 123]. Здесь мы видим и то же имя, что и у гоголевского предводителя казаков (известного своей нелюбовью к евреям), и шинель, которая могла бы принадлежать Акакию Акакиевичу, и шутку со свиным ухом, отсылающую к возникшим в окнах свиным рылам, которые напугали в «Сорочинской ярмарке» шинкаря, когда тот «начал по жидовски молиться богу» [Гоголь 1937–1952, 1: 126].

«Ярмарка» завершается сценой, перекликающейся с финалом первого тома гоголевских «Мертвых душ», где, как мы помним, тройка уносит в будущее всю Россию: «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, посторанивают-ся и дают ей дорогу другие народы и государства» [Гоголь 1937–1952, 6: 247]. У Ямпольского в повозке живодера прочь уносится не Россия, а ярмарка – микрокосм дореволюционной Украины, где прошло еврейское детство рассказчика: «И несется сумасшедшая коляска, полная затравленных глаз, – страшная собачья тюрьма, и только рев проносится по улице, да скрежет зубов о решетки, да клоки шерсти подхватывает ветер. Куда несешься ты, коляска?» [Ямпольский 1995: 173].