Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Шимен-Эле пробует пройти вперед, а он за ним; Шимен-Эле сворачивает вправо, и тот вправо; Шимен-Эле – влево, и тот туда же…

– «Шема, Исроел!» – не своим голосом кричит Шимен-Эле и пускается бежать куда глаза глядят. И чудится ему, что кто-то гонится за ним, блеет тоненьким козлиным голоском и говорит по-человечьи, и поет, как кантор в синагоге:

– Владыка смерти и живота нашего! Дару-у-у-у-ющий жизнь усо-о-о-пшим (une’eman atah leheklayos meysim)\.. [Sholem Aleichem 1917–1923, 16: 61; Шолом-Алейхем 1959, 4: 44].

В отличие от Черевика, чье помрачение рассудка было временным, безумие, охватившее портного, приводит к его преждевременной смерти. В соответствии с еврейской традицией, Шимен-Эле успевает произнести «Шема, Исроел!» («Услышь, Израиль!») – слова, которые должны быть на устах еврея в момент его смерти. Однако прозвище Шимена-Эле – Внемли-Нашему-Гласу, – в котором присутствует множественное «нашему», заставляет предположить, что эта молитва (и, соответственно, смерть) относится ко всей общине. И действительно, не зная о проделке Доди, злодеевские соседи Шимена-Эле вооружаются, чтобы отомстить козодоевцам:

Собралось человек шестьдесят: портные, сапожники, столяры, кузнецы, мясники – народ боевой, парни здоровые, один в одного, вооруженные: кто деревянным аршином, кто утюгом, кто сапожной колодкой, кто топором, а кто молотком… Иные взяли с собой кое-что из хозяйственной утвари: скалку, терку или секач… Решено было немедленно идти в Козодоевку войной убивать, уничтожать, истреблять! [Sholem Aleichem 1917–1923, 16: 66; Шолом-Алейхем 1959, 4: 48].

Юмористическая история заканчивается трагической войной между двумя еврейскими местечками, чьи жители вымещают свое отчаяние друг на друге.

Однако у этого рассказа есть еще один предшественник в русской литературе со схожим коммерческим пейзажем. Максим Горький, как известно, очень не любил крестьянство, и поэтому в его произведениях нечасто можно встретить описания коммерческого пейзажа[233]. Одним из редких исключений из этого правила является рассказ «Ярмарка в Голтве», опубликованный в 1897 году, всего за несколько лет до того, как Шолом-Алейхем написал «Заколдованного портного»; действие его разворачивается в местечке Голтва Полтавской губернии, совсем рядом с гоголевскими Сорочинцами[234]. В коммерческом пейзаже Горького противопоставление друг другу базарной площади и нависающей над ней церкви отображает еще и непростые отношения между представителями различных народов на этой ярмарке:

Местечко Голтва стоит на высокой площади, выдвинувшейся в луга, как мыс в море. <…> Из-за хат вздымаются в небо пять глав деревянной церкви, простенькой и тоже белой. Золотые кресты отражают снопы солнечных лучей и, теряя в блеске солнца свои формы, – похожи на факелы, горящие ярким пламенем [Горький 1968–1976, 3: 187].

Если у Гоголя центральными персонажами повествования были украинцы, а цыгане и евреи проникали в историю извне, чтобы развивать сюжет и заключать сделки с чертями, то у Горького все народы сходятся в одной и той же точке и конкурируют друг с другом, причем украинская речь местных крестьян служит маркером их особенной провинциальности: