Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Всюду толкутся, спорят и «регочуть» «чоловіки», горохом рассыпаются бойкие речи «жінок». Десять хохлов в минуту выпускают из себя столько слов, сколько, в то же время, наговорят трое евреев, а трое евреев скажут в ту же минуту не более одного цыгана. Если сравнивать, то хохла следует применить к пушке, еврея – к скорострельному ружью, а цыган – это митральеза [Горький 1968–1976, 3: 187–188].

В первой сцене рассказа цыган облапошивает нерасторопного украинца на сделке с лошадьми. Нависающая над площадью церковь лишает украинцев конкурентного преимущества, так как они вынуждены каждый раз креститься на нее, прежде чем ударить по рукам, и цыгане пользуются этим в полной мере, чтобы запутать их. «“Мне человек нравится, и я хочу человеку доброе сделать! Дядько! Молитесь господу!..” Хохол снимает шапку, и они оба истово крестятся на церковь» [Горький 1968–1976,3:188]. Как и растяпа Шимен-Эле из «Заколдованного портного», украинец слишком благочестив и недостаточно хорошо разбирается в скоте, чтобы отстоять свои интересы в торге с ловким соперником. Вполне вероятно, что этот рассказ Горького послужил Шолом-Алейхему одним из источников вдохновения. В пользу этой гипотезы говорит и тот факт, что в обоих произведениях содержатся отсылки к «Сорочинской ярмарке» Гоголя.

Молодой Горький произвел на Шолом-Алейхема сильнейшее впечатление. Писатель Ашер Бейлин, покинувший Россию в 1903 году, в 1904-м приезжал в Киев и увидел, что кабинет Шолом-Алейхема стал выглядеть совершенно иначе:

Со стены исчез портрет Гоголя, его любимой «гоголевской коробки» (Gogol-kestl) тоже уже не было на столе, а там, где раньше стояли «Мертвые души», я обнаружил книги современных русских писателей, главным образом Максима Горького. Шолом-Алейхем изменился и внешне: он стал выглядеть намного моложе и демократичней. Раньше он старался походить на Гоголя, теперь – на Горького [Beilin 1959: 55][235].

Из многих других воспоминаний и фотографий начала 1900-х годов мы знаем, что Шолом-Алейхем тогда одевался «под Горького»: в длинную крестьянскую косоворотку[236]. В рассказах о Тевье-молочнике Хава пытается убедить отца в исключительности своего православного Федьки, называя его «вторым Горьким» [Sholem Aleichem 1917–1923, 5: 124]. Шолом-Алейхем познакомился с Горьким в Петербурге в 1904 году, и это был важный период в жизни обоих писателей. Кишиневский погром, случившийся годом ранее, вынудил Шолом-Алейхема обратиться за поддержкой к русским писателям и публицистам, прежде всего к Горькому и Короленко, а самого Горького побудил обратить внимание на писателей еврейских. Во время их первой встречи Горький, возглавлявший тогда издательство «Знание», предложил Шолом-Алейхему опубликовать сборник своих рассказов на русском. В одном из писем к детям того времени Шолом-Алейхем назвал Горького кумиром (an opgot)[237].